Снова залезая под тяжелый, заскорузлый козлиный тулуп, Ивашко слышал отрывистый скрип шагов и удаляющийся топот копыт. Итпола не стал ночевать в улусе Мунгата, а поспешил сообщить Ишею, чем закончился трудный разговор.
Ивашко только подумал было, рассказывать ли Степанке и воеводе о ночной встрече, как услышал строгий Степанкин голос:
— Не дело затеваешь, киргиз! Якунко не спал, он все знает про того князца Ишеева роду.
— То и ладно, что не спал Якунко. Слышал, поди, как я говорил с князцом, как князец на меня ругался.
— Слышал он, да ведь слово одно, а дело — совсем другое, — все так же строго сказал Степанко.
Когда Дага-батор вернулся на оседланную монголами Ербу, Гомбо Эрдени спешно собрал в ханском шатре всех своих приближенных и долго советовался с ними: сколь необходимы Алтын-хану сражения с русскими теперь? Что победа даст его кочевой державе? Об этом можно было спорить, но монголы прекрасно понимали, что бои на среднем течении Енисея, в стране киргизов, ослабят хана в военном отношении. Сумеет ли он тогда своим поредевшим войском противостоять Халхе и Джунгарии, правители которых спали и видели конец алтын-ханского государства?
А если уходить в свою землю, то что делать с аманатами — знатными киргизскими князцами? Требование о выдаче скота киргизы неуклонно выполнили. И впредь они намерены давать албан монгольскому властелину — об этом говорил беспрекословный и скорый приезд их князцов на Ербу. Но как объяснить русским и киргизам поспешный уход цириков за Саяны? Не воспримут ли русские это как свидетельство слабости Алтын-хана?
Было над чем ломать усталую голову самому Гомбо Эрдени и его зайсанам. Совет без перерыва заседал почти сутки. Когда старый и болезненный Алтын-хан выбивался из последних сил и, откинувшись на подушки, мгновенно засыпал, совет вел Лопсан-тайша, и приближенные отмечали про себя гибкость и цепкость быстрого ума наследника престола.
Совет высказался за неотложный уход из Киргизской земли. Но уход нужно было обставить так, как будто бы это делалось лишь из соображений внутреннего порядка и ни в коей степени не зависело от намерений русских. Алтын-хан повелел призвать в ханский шатер задержанных им киргизских князцов, и, когда князцы покорно встали перед могучим владыкой Великой степи, он заговорил с ними скрипучим, немощным голосом:
— Все стареет на земле, и я стал стар. Скоро похоронят меня в таком месте, к востоку от которого будет широкая поляна, к северу — гора, к югу — дорога, а к западу будет река или озеро. Но пока этого не случилось, я представляю вам будущего Алтын-хана. Слушайтесь моего сына, как слушались меня, давайте албан на каждый год. Отойдете от него — кровью вашей затопит вашу неверную степь. А будете за ним — удостоитесь его щедрой милости. Затем я и пришел к вам, чтобы представить моего несравненного сына.
Высказав свою волю, Гомбо Эрдени, заплетаясь расшитыми золотом сапогами и опираясь на плечи дюжих телохранителей, вышел из шатра. Тогда заговорил Лопсан-тайша:
— Отец мой и повелитель мой, не знающий себе равных великий Алтын-хан не держит вас у себя, идите к своему народу и заботьтесь о процветании его.
Лопсан-тайша говорил медленно и властно, из-под желтого выпуклого лба ощупывая киргизских князцов грозными и немигающими глазами. У князцов не оставалось никаких сомнений, что с ним будет ладить куда труднее, чем с Гомбо Эрдени. И если он когда-нибудь и пойдет против русских, то только ради собственной большой выгоды, а не в защиту киргизов.
Князцы в тот же день получили своих зачепраченных и оседланных коней и, боясь, как бы Алтын-хан чего не передумал, скоро разъехались по собственным улусам, у кого они остались на местах после жестокого погрома. Чьи же улусы откочевали неизвестно куда, те киргизы ехали прямо к начальному князю.
Однако в холодной аманатской юрте оставался один человек, о нем сначала все позабыли, но судьбу его нужно было тоже решать. Зайсан Дага-батор вкрадчиво спросил у Лопсан-тайши:
— Как быть с пленным?
Лопсан знал, о ком идет речь. Конечно, пастуха по всем законам степи нужно было умертвить, он заслужил смерть своим опрометчивым, дерзким поступком. Но он честно исполнял долг воина перед своими хозяевами, и за это достоин прощения, тем более, что киргизы — друзья Алтын-хана, его подданные, а цирик, к счастью, остался цел и невредим.
— Прогнать пастуха пешим!
На студеном декабрьском рассвете, когда все кругом голо, уныло и бесприютно, перед неблизкой дорогой загудел, завозился монгольский лагерь. Дробили камень копыта коней, суетились у седел цирики, недовольно кричали под тяжестью вьюков верблюды. У цветного шатра Алтын-хана враз призывно ударили гулкие барабаны из бычьей кожи, их нетерпеливый голос был далеко слышен в сухом морозном воздухе.