Киргизы, что еще минуту назад, сбившись в кучу, поджидали Бабука, теперь не выдержали. Они, не раздумывая, пустились вдогонку, надеясь легко захватить, как им казалось, зарвавшегося и явно струсившего воина. Из извилисто уходящей к окоему низины, где находились киргизы, они не могли видеть уже скакавших за бугром русских.
Между тем увлеченные погоней казаки настигали Табуна, конь которого, забрав в редкий кустарник и по брюхо утопая в снегу, заметно сдавал. Настигали и скакавшего стороной Табунова телохранителя. Киргизский князец озирался, как затравленный матерый волк. Он сразу понял, что встреча с русскими далеко не случайна, что они ждали здесь только его, Табуна. Он то и дело перетягивал коня плетью по дымящемуся крупу, досадуя на тех трех киргизов, что сразу погнались за одним воином. Но он еще не сдавался, и у него была монгольская острая сабля, которой он владел играючи, не хуже, чем луком и пищалью.
Путь к верховью Сережа, где находилось зимнее стойбище Табуна, теперь напрочь отрезали русские. Прорваться туда было уже невозможно. Оставалось одно: возвратиться за Чулым, где в густом сосняке можно спешно сделать засеку и ждать из улусов помощи, там-то хитрого и храброго Табуна не взять и лихому десятку русских.
Киргизы, погнавшиеся за Бабуком, сообразили наконец, что поступили опрометчиво, покинув князца в столь трудную минуту. И, круто повернув загнанных в скачке горячих коней, они с гиканьем понеслись по крутобоким сугробам на соединение с Табуном. Вздымая снег до неба, киргизы приблизились к нему раньше, чем русские. Победа теперь показалась им близкой.
Но от острога навстречу воспрянувшим духом степнякам, застилая стылое солнце, несся другой снежный вихрь. Еще немного — и он ударит, закружит и сметет Табуна и его заметавшихся в панике соплеменников. Это казаки, увидевшие киргизского князца с караульной башни, когда он еще не столкнулся с красноярцами, спешили на помощь русским. Дальнейшее сопротивление для загнанного в западню Табуна было равносильно смерти, он остановил своего коня, опустил к ноге саблю и приказал всем киргизам остановиться.
— Давно бы так, окаянный, — подъезжая, беззлобно сказал Куземко. Он тяжело дышал после долгой бешеной скачки. С дымной широкой спины его чалого коня пластами сползала пена.
Ачинские казаки плотным кольцом окружили киргизов, наперебой загалдели, высказывая предположения, зачем понадобился Табун красноярскому воеводе. А клещеногий Табун глядел на них, и лукавая улыбка кривила его морщинистое смуглое лицо: чему они радуются? Кто из русских посмеет не в бою тронуть киргизского «лучшего» князца? Кому захочется испытать гнев государя-батюшки, когда вся Киргизская степь войною поднимется против сибирских городов?
— Ворон негодный похвалится птицам, скажет: «Я лебедя сшиб». Казаки целым отрядом скажут, наверное: «Табуна мы поймали», — и он рассмеялся хриплым старческим смехом. Да, он был уже стар, а старику, как известно, не зазорно идти в плен.
Бабук грудью коня разорвал крепкое кольцо казаков, вплотную подъехал к Табуну, смерил князца быстрым презрительным взглядом.
— Ты Табун? Тьфу! — через губу сплюнул Бабук и с силой вытянул плеткой киргизского князца по сгорбленной узкой спине.
Табун покачнулся в седле и сразу обмяк, и в ожидании нового удара безропотно втянул голову в плечи.
Сломленный многими нелегкими годами и стремительным монгольским вторжением в Киргизскую степь, начальный князь Ишей снова, казалось бы, с ничего, расхворался и слег в постель. И опять в его окуренной можжевельником Большой юрте в присутствии самых близких родственников больного неистово камлал великий шаман Айдыр. Он с яростью бил колотушкой в басовитый бубен, неистово кружился вокруг костра, выкрикивая одному ему понятные слова. Захлебывался от удара бубен, на разные голоса звенели колокольцы и железки на кожаном кафтане шамана, хлопали по шаманским лопаткам привязанные сзади крылья горного орла.
Жены, сыновья и дочери Ишея с суеверным трепетом и страхом следили за всемогущим вещим Айдыром, который ветром несся через многие горы и степи за злыми и добрыми духами. Одних он ласково уговаривал помогать Ишею, других — не делать ему плохого.