В юрту заносило пьянящий запах требухи и парного мяса. По требованию шамана в жертву духам предназначалась любимая лошадь Ишея. Старики перед входом в юрту разделывали ее кривыми острыми ножами, чтобы сегодня же без остатка съесть на празднике по случаю скорого выздоровления больного.
Ишей не видел вскинутую на жерди гнедую шкуру убитого скакуна, не слышал ни тяжелых вздохов бубна, ни гортанных выкриков известного шамана. Откинувшись на подушки, он думал о судьбе подвластной ему степи. Он любил эту степь, как ребенок любит свою мать и юноша — свою возлюбленную. Он не изменил родной степи: здесь он появился на свет и здесь умирает.
О злой бог Эрлик-хан, как жестокосерд ты, выбрав для Ишеевой смерти время больших испытаний, выпавших на долю народа. Разве тебе не известно, что монголы пограбили многие улусы тубинцев, езерцев и алтырцев? Только предприимчивость Ишея спасла от той же участи алтысар. Почему ты, о Эрлик, не наслал смерть на сильного и лукавого Алтын-хана, который еще не раз разбоем придет в Киргизскую степь! Кто сможет противостоять ему, когда не станет Ишея?
О мудрый Номча, ты завещал вечную борьбу с русскими. Но ты не сказал, как быть с джунгарами и монголами, принесшими в степь не меньше, а больше горя. Не потому ли половина народа откачнулась к Белому царю?
Мудрый Номча умел собирать воедино разноязыкие улусы Киргизской земли. Воинственные алтысары ему обязаны своим господством над всеми племенами и родами. Почему же он не сказал, как обуздывать строптивых, непокорных князцов, каждый из которых умеет видеть лишь свою выгоду?
А Кочебай, старший брат, клявшийся в год Зайца на верность Москве, почему он дал совет князцам присягать русским, а сам откочевал подальше от городов — на таежную речку Ою? У него в юрте висела шкура снежного барса, и он сам был подобен барсу, когда врубался в боевые порядки врагов. Почему же он не решил судьбы степи, а заставил Ишея в эти скорбные лета решать ее? Кочебай умирал спокойно, почему же Ишей должен кончаться в душевных муках, заботясь о том, что будет завтра с его народом?..
Когда же великий шаман закончил камлать и обессиленный свалился с ног, Ишей стынущими губами попросил всех выйти из юрты, разрешив остаться только Айкану и Иренеку. Почему князь оставил именно их, никто толком не смог бы объяснить. Правда, это были старшие сыновья Ишея, но он не меньше любил и младших, с которыми тоже следовало бы поговорить прежде, чем покинуть этот, далеко не лучший, залитый слезами и кровью мир. И почему Ишей должен был умирать, если великий шаман сказал всем, что духи согласились не беспокоить болезнями начального князя?
Как бы там ни было, а в юрте остались трое. Слабым голосом Ишей попросил сыновей подойти поближе и внимательно выслушать его.
— Земля, которая родила нас, была нашей колыбелью, и в которую мы все уйдем, остается теперь на вашем попечении, — начал он не очень громко, но достаточно внятно. — Все равно, умру ли я сегодня или через месяц, или даже через несколько лет, я уже слишком стар, чтобы править моим народом. Что толку в собаке, не идущей на волка? Не молод и езерский князь Иженей, кому по праву следует стать во главе Киргизской земли, ожесточившейся от многих вражеских набегов. Второй князь, о котором я думал, — это мстительный Табун, сын могучего Кочебая. Он может занять мое место, данное мне народом, если русские согласятся обменять его на другого аманата. Будь Табун здесь, я бы выговорил ему за то, что из-за нескольких прелых соболей он рискует миром и благополучием всех племен. Я буду просить совет князей поставить начальным князем крепкого сердцем Табуна. И вы, почитаемые в улусах дети мои, будьте готовы к тесному союзу с Джунгарией.
— Мы накажем Алтын-хана за разграбленные и сожженные улусы! — с горечью воскликнул Иренек.
— Слушай меня, сын мой. Запомни: часто правители хотят одного, а делают совсем другое. Пусть Табун не спешит ссориться с Алтын-ханом. И пусть не ходит войною под Красный Яр и Томск — нельзя грабить дважды один и тот же город. Мы должны терпеть русских, пока русские еще терпят нас.
— Молодые князья против Белого царя! — скрипнув зубами, отрезал Иренек.
— Потому и против, что они молодые… Но Табун тоже скоро состарится. Кто же тогда станет первым в степи? Или главенство уйдет из алтысарского аймака? Первым должен стать Айкан. Он мудрее тебя, Иренек, — ты перебиваешь меня, а он молчит. К тому же он старший из вас. Повторяю: должен стать Айкан, но он сам не захочет этого. Айкан по-прежнему будет в степи юруктой — сборщиком дани при начальном князе. Наберем у кыштымов достаточно соболей и скота — сумеем содержать постоянное войско, без которого нам уже не обойтись. А народу и войску нужна голова, и головой со временем станет Иренек. Вы слышите?