— Ну а как же баржи? — настаивал он. — Наверняка на них видели нападение.
— «Снежный Волк» делал остановку, — объяснила Катла, удерживаясь от подробностей. Она вовсе не собиралась описывать все, происходившее той ночью. Какая-то маленькая заноза в голове беспокоила ее и раздражала. — Баржи отправились в путь раньше нас, оттуда не могли ничего видеть.
Было любопытно, насколько различались описания чудовища у разных людей, как будто они столкнулись с дюжиной разных монстров. Даже на лодке через несколько часов после происшествия их рассказы сильно отличались от того, что помнила Катла. И с тех пор эта история зажила собственной жизнью. Спасшиеся добавляли к ней свои детали, слушатели приукрашивали и передавали дальше в слегка (или не слегка) отличающемся варианте людям из других поселений и заезжим торговцам, женщинам на рынке и путникам, проходившим через их края. Катла подслушала, как Фотур Керилсон рассказывал главе семейства Эрлингсонов, что «Снежный Волк» был перевернут странной волной, и поняла, что со стариком свел знакомство Урс, чья версия оставалась самой осторожной. Стейн Гарсон утверждал, что на корабль напал косяк русалок, одетых в водоросли, они забрали мужчин для пополнения своей коллекции моряков и рыбаков. В конце концов, уже столько месяцев стоит хорошая погода, штормов нет, и корабли не терпят крушений.
Что касается ее самой, она не видела смысла в том, чтобы добавлять ко всем домыслам подробности своих собственных наблюдений. Никто, кроме нее, казалось, не заметил глаз чудовища. Шли дни, и она все больше начинала верить, что это было игрой света или же просто ее фантазией. Но когда она вспоминала ту вибрирующую энергию, которую ощутила, держась за борт судна, свою уверенность при взгляде на чудовище, что оно имеет сверхъестественное происхождение, на нее снова нахлынуло ужасное ощущение смерти. С каждым разом ей становилось все труднее отогнать чувство, что в мире что-то не так, появилось нечто извращенное, неправильное, и какая-то часть исказившегося мира выплеснулась наружу, убив ее брата, его невесту, Тэма Лисицу и половину его труппы. Именно это ощущение заставляло ее так резко говорить с Фентом. Он словно сыпал ей соль на раны.
Она наблюдала, как Фент угрюмо уходит прочь, пиная ногами камни. Его всегда сердило, когда она отказывалась играть в его игры, и несмотря на то, что он уже взрослый, характер его не изменился. Халли всегда был третейским судьей между ними, делая все возможное, чтобы не дать их несогласиям перерасти в ссору. Она совершенно не могла себе представить, как теперь будет обходиться без него.
Но было и кое-что другое, и с каждым уходящим днем это другое начинало беспокоить ее все сильнее и сильнее, превращаясь в настоящую пытку. Она пыталась гнать это от себя, но в любой удобный момент оно возвращалось с удвоенной силой.
Выйдя на улицу, она увидела во дворе бабушку. Казалось, той надоела компания других женщин, и она вытащила свое огромное резное кресло на улицу, чтобы насладиться теплой погодой. Она сидела, подняв лицо к солнцу, золотой поток света разгладил ее глубокие морщины, и сейчас она стала похожа на собственную дочь, а не на дряхлую старушку. Костяная чесалка лежала на ее коленях, а у ног была свалена груда коричневой овечьей шерсти.
Катла улыбнулась. Бабушка выглядела такой умиротворенной. Но при приближении внучки глаза Гесты Рольфсен распахнулись, пронзив ее взглядом.
— Мне что, уже и глаз нельзя на миг сомкнуть, чтобы никто не мешал?
— Извини, ба. Я ухожу.
Скрюченная рука старухи резко поднялась и со скоростью атакующей змеи ухватила запястье Катлы.
— Можешь остаться здесь, раз уж ты потревожила мой покой. Садись, детка. Ты заслоняешь солнце.
Катла уселась, скрестив ноги, прямо на земле.
— Почему ты сидишь здесь, ба, а не в доме с остальными? Неужели они так устали от твоего острого языка, что выпроводили тебя с креслом и со всем прочим?
— Вот дерзкая девчонка! Я не могла больше вытерпеть сидения с прялкой и большой кучей шерсти в этой мрачной комнате, тем более что Магла Фелинсен без остановки пищала про то, как засолка рыбы портит ее прекрасную кожу. До чего ж гадкая девка. Как будто кто-то вообще глянет на нее, с ее-то огромным носом и коровьими глазами!
— Бабушка!
Геста Рольфсен скривилась.
— По правде, дорогая, я просто не могу долго находиться рядом с твоей матерью, по крайней мере сейчас. Мы все по-своему переживаем это горе. Но я лучше буду горевать здесь, на воздухе, чем смотреть, как Бера изо всех сил пытается сдержать слезы. Я так и жду, что она вот-вот лопнет по швам, прямо как одна из проклятых богом лодок Мортена Дансона.