— Для того чтобы оберечь во время марша такую большую группу людей, требуется по меньшей мере вазирь-нарумасу. Но даже их нужно по меньшей мере двое. Я полагаю, Рхыфамун пользуется и людьми, и колдовством; скорее всего, он приказал своим приспешникам напасть на нас на марше.
Перспектива была малоутешительной, и Каландрилл не нашелся, что ответить. Он потянулся, чтобы перевернуть мясо, с которого в костер капал жир, но Ценнайра опередила его:
— Я сама справлюсь, тебе есть чем заняться.
— Вроде этого? — поморщившись, спросил Каландрилл, когда раздался новый вой.
— Ты же учишься оккультному мастерству, — сказала она, поправляя мясо над костром и глядя на Очена.
— Сегодня занятий не будет, — заявил вазирь, перекрикивая вопли. — Рхыфамун выиграл у нас день.
— Невелика победа, — заявил Каландрилл, скорее чтобы успокоить Ценнайру.
— Истинно, — улыбнулся Очен. — Но завтра… может, завтра он познает поражение.
— Если будет угодно Дере.
Каландрилл говорил искренне, хотя, прислушиваясь к дикой какофонии, он в глубине души вопрошал себя: не оставили ли Молодые боги их один на один в непонятной войне? Они сидят в густом лесу — но где Ахрд? Почему лесной бог Куан-на'Фора не прислал биахов, дабы положили они конец этому дикому завыванию и уничтожили тех, кто сим занимался? Из источника, булькая, вытекает вода — но где Бураш? Где Дера? Богиня говорила о том, что на нее и ее божественных братьев наложены ограничения. Распространяется ли их власть по сю сторону Кесс-Имбруна? Или они бессильны на Джессеринской равнине? А Хоруль? Где лошадиный бог джессеритов? Он должен им помогать, но он молчит. Может, и он обессилел из-за эманации, исходящих от Фарна?
Чем громче становились завывания, тем больше сомнений испытывал Каландрилл. Он хотел поделиться ими с Оченом, но из-за воплей, переполнявших лес и ночь, всякая беседа была невозможна. Каландриллом владело только одно желание — зажать уши руками. Но он не позволял себе этого сделать, опасаясь прозевать момент нападения — рассуждения вазиря не до конца развеяли его сомнения.
Ночь была ужасной, изматывающей, и когда небо наконец осветилось и вопли прекратились, путники торопливо позавтракали, молча оседлали перепуганных коней и угрюмо отправились на север, что есть силы подгоняя бедных животных в надежде оторваться от невидимых преследователей.
В полдень они остановились, дабы передохнуть и поесть подле ручья. Лучники охраняли животных, а остальные ели стоя, постоянно оглядываясь по сторонам. Жаркое солнце стояло высоко в небе. Золотые лучи пронизывали лес, воздух был полон запахов, жужжания насекомых и щебета птиц. Неожиданно воцарилась тишина.
— Осторожно! — крикнул Брахт.
И засвистели стрелы.
Заржала лошадь, в бок которой вонзилась стрела. Выругался воин и выдернул из доспехов оперенье. Каландрилл выхватил меч и огляделся, но противника не увидел. Часовые, окружавшие лагерь, сделали ответный залп по теням, шнырявшим среди деревьев. Еще одна лошадь заржала и взвилась на дыбы, оторвав от земли державшего ее человека, когда три стрелы вонзились ей в шею. Кровь хлынула у нее из пасти и ноздрей, и она тут же рухнула на колени. Еще пять стрел впились ей в бок, и она покатилась по траве, брыкая ногами и издавая жуткий хрип.
И вдруг вновь наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием раненой лошади. Брахт, ругаясь, тащил за собой жеребца — вороной храпел и дико вращал глазами. Керниец передал поводья котузену, которому принадлежала раненая лошадь, и, глубоко вогнав ей меч в шею, перерезал артерию и положил конец агонии животного. Затем так же молча, яростно поблескивая голубыми глазами, он опять взял поводья.
Птицы запели, лес успокоился, и Брахт сказал:
— Они ушли.
Катя хмуро добавила:
— До следующего раза.
Ценнайра, прикрытая щитом Каландрилла, едва слышно пролепетала:
— Я и не подозревала, что будет так.
Каландрилл стоял с поднятым мечом, забыв о мясе и хлебе, валявшихся у его ног.
— Ты думала, будет как в детской игре? — Затем, устыдившись, что срывает на ней зло, пробормотал: — Прости. Коварство Рхыфамуна лишает меня разума.
Она мотнула головой и обеспокоено улыбнулась.
— Я сама выбрала этот путь, — сказала она, — тебе незачем извиняться.
У Ценнайры появилась новая забота. Она понимала, что стрелы не убьют ее, но если хоть одна попадет в нее, то она неминуемо будет разоблачена. Ценнайра содрогнулась, и Каландрилл подумал, что она просто боится.
— Мы живы, — мягко сказал он, — и это еще одна наша победа.
Она кивнула, и солнечные лучи выбили черно-синие искры из ее волос. Каландрилл, поражаясь смелости девушки, сунул меч в ножны. Раздались сердитые приказы Чазали, колонна вскочила на коней и тронулась в путь. Воин, потерявший лошадь, пристроился позади своего товарища.
Дорога бежала по подножию безлесного, с редкими соснами холма. С востока к ней подступал дремучий лес, и все внимание всадников было приковано к нему. Но беда пришла с вершины холма.
Будь это простые смертные, лучники джессеритов почувствовали бы засаду и вовремя приняли меры. Но то, что летело на них с холма, было не плотью человеческой, а чем-то непонятным, некогда населенным человеческой душой. Но сейчас ими управляло колдовство Рхыфамуна.
Внешне мало что отличало их от живых людей, если не считать стрел, торчавших у каждого из груди. Однако Каландриллу показалось, что у нападавших были удлиненные деформированные конечности с когтями, звериные клыки и красные безумные глаза. Как серые тени в солнечном свете, скатились они вниз по склону и с дикими воплями обрушились на воинов, скакавших вдвоем на одной лошади. Животное вздыбилось и заржало, когда рука, а может, лапа как бы походя вспорола ему глотку. Лошадь забилась в предсмертных судорогах на земле, а существа уже уносили с собой в лес кричавших во всю глотку котузенов.
Чазали громовым голосом отдавал команды, глядя на Очена. Воины спешились и заняли боевые позиции.
Вазирь с необыкновенным для его возраста проворством соскочил с лошади и побежал к деревьям за удалявшимися созданиями. Каландрилл тоже спрыгнул с вставшего от ужаса на дыбы мерина и с мечом наперевес бросился за колдуном вместе с Брахтом и Катей. Когда они подбежали к Очену, тот поднял руку и предупреждающе крикнул; в воздухе распространился резкий запах миндаля, вспыхнул золотисто-серебристый свет, более яркий, чем лучи солнца, пронизывающие лес. Очен низким голосом быстро произнес странные старинные слова, и свет обнял путников словно кокон.
— Держитесь вместе, — предупредил вазирь и вновь приступил к колдовству.
Золотые с серебряными прожилками лучи взмыли в воздух, как воздушная взвесь, и быстро закружили меж деревьями. Запах миндаля забил собой аромат хвои, длинные узкие полосы эфира дрожали, углубляясь в лес. Вопли вроде тех, что они слышали предыдущей ночью, только более короткие, вдруг резко прекратились.
— Оставайтесь в пределах моих чар. — Очен поманил их за собой, и голос его дрожал. — Но боюсь, мы мало что можем сделать.
Он оказался прав: окруженные светящимся нимбом, они вышли на небольшую лужайку, на которой сильно пахло миндалем. Здесь они и нашли котузенов. Глотки у них были перерезаны, доспехи вспороты. От серых колдовских существ остались только обрывки кожи, кусочки костей и ошметки доспехов и одежды. Кусты были окровавлены.
Очен вздохнул и осенил трупы знамением.
— Я очень надеялся взять хотя бы одного из них живым, _ пробормотал колдун. — Он смог бы многое нам поведать о колдовстве Рхыфамуна. Но маг оказался хитрее.
— По крайней мере мы теперь знаем, что их можно убить, — заявил Брахт, — кем бы они ни были.
— Убить их можно, — вазирь, фыркнув, покачал головой и махнул рукой в сторону останков, — но только подвергая при этом смертельному риску того, кто находится в их лапах.
— Что ты хочешь сказать? — спросила Катя. — Твое колдовство уничтожило их уже после того, как они убили котузенов.
— Именно, — согласился Очен, — после того. Но если бы воины наши были еще живы, то моя магия уничтожила бы и их.