Он почти выбежал из клуба, а Гергос наконец перестал улыбаться. Он слегка потер щеки, восстанавливая кровообращение в затекших скулах.
– Что это было? – спросил Албэни.
– О чем ты?
– Скорее о ком. Почему ты вдруг вцепился в Коварэна? Я думал, вы едва знакомы.
– О нет, мы знакомы даже слишком хорошо. Но это разговор не для общей залы.
– Хочешь уйти в кабинет?
– Пожалуй. И прикажи подать туда шоколад, ненавижу эту кислятину…
Как у почетного члена клуба, у Албэни в «Шоколаде» был свой кабинет. Небольшой, но роскошно обставленный, с обшитыми красным деревом стенами. Гергос прошелся по нему, с раздражением рассматривая гравюры весьма фривольной тематики и содержания. «Шоколад» был исключительно мужским клубом. Албэни молча наблюдал за ним, но Гергосу казалось, он слышит, как роятся мысли в голове альсаха.
– Это как-то связано с твоим новым пажом? – наконец предположил его сиятельство.
– О нет, все произошло еще до рождения Ри.
– Ты меня заинтриговал.
– Если тебе так интересно, – Гергос задумчиво провел пальцем по бледному шраму на виске. – Этим я обязан именно Коварэну.
– Он ударил тебя?
– Это след от хлыста.
Албэни застыл в немом изумлении.
– Да, – тихо подтвердил Гергос. – Долгое время мне самому казалось немыслимым подобное признание. Даже сейчас это… немного унизительно.
– Если ты не хочешь рассказывать, я не настаиваю.
– Я хочу. Наверное, – он снова криво улыбнулся. – Ты знаешь мою историю: младший из двух сыновей Великого Гергоса и единственный из его детей, кто посмел ослушаться.
– Об этом многие слышали. Ты сбежал из храма посреди брачного ритуала, а невесте пришлось возвращаться домой.
– И я ничуть не жалею. Это было правильным решением, которое, я уверен, пошло на пользу нам обоим. Тем не менее мудрости моего поступка отец не оценил бы. Так как в Анкъере почти все подчинялось ему, я решил уехать в Тобрагону. Едва не загнал лошадь, пока добрался до Каргабана. Чем может заниматься молодой повеса, лишенный всего? Я начал играть. Кости, карты, сначала мелкие ставки и поручения, затем по-крупному. Я, разумеется, жил тогда не под своим именем, и мало кто знал, кто я на самом деле.
– Тогда ты и познакомился в Коварэном?
– Именно. Накануне мне сильно не повезло, я был практически на мели и срочно искал притон, в котором бы для меня еще открыли кредит. Таких в Каргабане с каждым днем становилось все меньше. И тут меня ловит молодой аристократ и предлагает сделку. Он хотел отправиться в заведение Дядюшки Лу, но один идти боялся, а никто из друзей его не поддержал. Он сказал, что видел меня за игрой и готов дать сто марок, если я пойду с ним и поддамся. Я согласился.
Гергос говорил ровно, но по-прежнему не смотрел на альсаха. Он снова видел узкие улочки Лулуаня и чувствовал запах пряностей, разврата и стали.
– Игра у Дядюшки шла по-крупному, но мне везло. Вскоре я выиграл почти тысячу марок, и вот тогда в игру вступил Коварэн. Я должен был поднимать ставки, а он – выигрывать. В конце вечера он обещал отдать мне треть – баснословные для меня тогда деньги.
– Он не сдержал слова? – предположил Албэни.
– Нет, он был честен со мной. Но через неделю мы снова сели играть, уже в другом клубе. Ставки росли, деньги – тоже. Еще через неделю я смог купить дом в Каргабане и нанял первых слуг. Мне казалось, еще немного, и я смогу избавиться от маски, заявить всем, что я Гергос, и занять подобающее положение. Но меня сгубила женщина.
– Женщина? – поразился Албэни. – Ты влюбился?
– Увы. Даже самые стойкие среди нас не безгрешны.
– Что случилось? Кем она была?
– Она была младшей сестрой Коварэна. Да и сейчас ею является, хоть уже давно вышла замуж и родила то ли пятерых, то ли шестерых детишек. Я не вникал. Но когда-то, почти двадцать лет назад, я не представлял для себя большего счастья, чем назвать ее своей.
– Что случилось?
– Я пришел к Коварэну и рассказал ему все, назвал свое настоящее имя и попросил руки его сестры. Их отец к тому времени уже умер, а старший из братьев уехал в Нашарат усмирять очередное восстание. Я был уверен, что мне не откажут. В конце концов, благодаря мне Коварэн получил кучу денег. Но, как оказалось, мое предложение было оскорбительным.
Голос Гергоса сделался сухим, как старая бумага.
– Он приказал спустить меня с лестницы, а когда я не позволил слугам меня схватить, взялся за хлыст… – Гергос замолчал.
Почему память так любит возвращать нас в самые неприятные, самые стыдные, самые страшные моменты? Вспоминать было больно и в то же время – приятно, как расчесывать укус москита.