— Твою мать!
Не разбирая ничего впереди, Нира лихорадочно задергала ногами, подтянулась, чувствуя, как холодный металл задевает лодыжки. Вылетев наружу, в последний момент сжавшись, она все равно не избежала неудачного приземления. Лоб встретился с чем-то твердым, а в боку горело из-за удара.
Сердце бешено стучало, отдаваясь в ушах барабанной дробью.
Скрежет сошедшейся за ее спиной двери Нира не услышала. Вдобавок ко всему рваное дыхание и хрипы в легких смазали происходящее. Воздух врывался в ее тело ледяными лезвиями: свежий, плотный, наполненный запахами влажной земли и листвы. После застоялого смрада лифта он показался почти агрессивным, обжигающим, но и невероятно вкусным.
Какое-то время Нира не пыталась пошевелиться, открыть глаза. В сознании металась одна единственная мысль. Жива… Она была жива. Она выбралась!
Прижавшись лбом к прохладному грунту, Нира вынудила себя дышать ровно. Надо успокоиться, оглядеться. Уже одно то, что грудь вздымалась легко, а запахи не раздражали горло, внушало надежду. Но яркий свет был невыносимым, ее почти тошнило от его напора. После стольких дней в темноте лучи обжигали ей веки, впивались в глазницы иглами. Не удивительно, она не видела солнца восемнадцать месяцев, а если учесть годы, проведенные в капсуле, то еще дольше.
Перед глазами плясали искры. Прошло еще минут десять, прежде чем зрение хоть как-то прояснилось, а боль от ушибленного лба перестала пульсировать в висках.
Приподнявшись, Нира огляделась.
Лес…
Солнечный свет по-прежнему раздражал, искажал цвета, но увиденное не могло быть галлюцинацией. Вокруг простирался густой высокий лес.
Могучие лиственные деревья, похожие на дубы, тянулись ввысь, заслоняя часть неба. Ветви колыхались, образуя сложный узор, сквозь который проникали рассеянные лучи солнца. Окрашенные в яркие цвета осени кустарники стояли стеной между стволами, до ушей долетал шум ветра, пение птиц.
Свесив голову, Нира снова зажмурилась.
Откуда, мать твою, взялся этот лес?
Она помнила, что здесь должна была быть бетонная площадка: гладкая, пустая, стерильная. Никакого леса. Ни единого дерева. Только бетон, сталь и открытое поле далеко за городом.
Холодный страх в который раз полоснул по сердцу. Как долго она спала? Сколько лет требуется для того, чтобы природа окрепла настолько? Столетие? Два?
Влажный воздух уже не казался ей таким приятным и освежающим. Напротив, от него тошнило, сводило внутренности в ком, а выпитая перед выходом вода спазмами просилась обратно.
Нира сжалась, вцепившись пальцами в землю, пытаясь отыскать хоть какую-то опору. Открытое пространство пугало. Слишком широкое, слишком незащищенное.
И на что она надеялась, рвавшись наружу? Что поверхность встретит ее с распростертыми объятиями и теплым солнцем? Что с порога даст ответы, приютит?
Лишь сейчас Нира в полной мере осознала весь ужас своего положения.
Она одна… Действительно одна. И главная проблема заключалась далеко не в том, что с ней не было Ады.
Она стала чужой для этого мира. Не принадлежала ни старому, ни новому времени. Прошлое утратило свою ценность, а будущее не имело ни одного ориентира. Мир без нее не стоял на месте, можно в этом даже не сомневаться. И зря она потратила на изучение карт столько часов – не будет более привычной картинки: ни известных ей городов, ни проложенных дорог, ничего.
Одного взгляда на этот лес, выросший вопреки стали и бетону, хватило, чтобы окончательно принять правду: мир изменился до неузнаваемости. Мир все также жил…
И он точно не ждал ее возвращения.
Глава 6
Если не знаешь, куда идти – иди на юг.
Простое правило для всех заблудших душ. В прошлом Нира уже проверяла его на себе, но теперь, к своему стыду, откладывала очевидный выбор. Заканчивалась вторая неделя ее свободы от бункера, но ни отдалиться от бывшего укрытия, ни спланировать хоть какие-то дальнейшие действия она так и не смогла.
Вместо этого Нира постоянно находила оправдания. Сначала – рациональная необходимость осмотреться, оценить обстановку, потом – привыкание к открытому пространству, нужда восстановить силы и окончательно избавиться от последствий анабиоза.
Разбив лагерь рядом с куполом бункера, пользуясь неожиданным бабьим летом, она с рассвета до заката занималась чем угодно, только не решением, что делать дальше.
В первые дни ее ступор можно было списать на адаптацию организма, страх перед переменами, гормональные скачки – как по учебнику. Она вела себя не лучше новорожденного ребенка. С трудом преодолевала сотню метров, заново изучала природу, шарахалась от каждого дуновения ветра, от шороха в кустах.