45
Я мог себе представить многое, мог представить, что она меня ненавидит за то что я сделал, готов был защитить ее от родителей и от нашего общество которое считает, что если жена сбежала от мужа ее нужно убить. Но когда я увидел рядом с ней другого мужчину с которым она пила чай в саду…
Кровь закипела в моих жилах. Все мои страхи, вся моя решимость спасти ее, все это вдруг сменилось яростью и обидой. Я столько пережил, столько поставил на карту, а она… Она просто пила чай с каким-то незнакомцем, как будто ничего не случилось.
Я выскочил из машины, не в силах сдержать себя. Мой друг попытался меня остановить, но я был неудержим. Мое сердце пропустило удар. Ненависть? Презрение? Все это меркло перед той картиной, что предстала передо мной. Маргарита, смеющаяся и беззаботная, сидела за столом с мужчиной, чье лицо светилось счастьем. Они держались за руки, и в их глазах читалась такая нежность, какой я никогда не видел в ее взгляде, обращенном ко мне.
Я застыл в тени деревьев, не в силах двинуться с места. Все мои планы, все мои клятвы защитить ее рассыпались в прах. Я должен был спасти ее от смерти, но, кажется, она уже спаслась сама. И не просто спаслась, а обрела то, чего не смогла найти рядом со мной.
Я шел к ним, словно одержимый, готовый обрушить на них всю свою боль и гнев. Маргарита увидела меня и застыла, чайная чашка выпала из ее рук и разбилась о землю. В ее глазах отразился ужас.
-”Марк? Что ты здесь делаешь?” - прошептала она, отступая назад. Мужчина рядом с ней встал, настороженно глядя на меня. Он был высоким и крепким, с суровым взглядом.
-”Кто это?” - спросил я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.
-”Это… Это мой друг, Александр».
Я не слушал ее оправдания. В голове пульсировала только одна мысль: она предала меня. Предала нашу любовь, нашу семью, все, ради чего я рисковал своей жизнью. Я поднял руку, готовый ударить ее, но в последний момент остановился. Я не мог. Я не мог причинить ей боль, даже после всего, что она сделала. Вместо этого я развернулся и ушел, оставив ее стоять посреди сада, в окружении осколков разбитой чашки и моих несбывшихся надежд.
Несколько минут я стоял, словно парализованный, наблюдая за ними. Потом, собрав остатки воли в кулак, я развернулся и пошел прочь. Мой друг, ждавший меня в машине, ничего не спросил. Он лишь молча завел мотор, и мы покинули этот городок, оставив Маргариту в ее новом, счастливом мире. Я не стал рассказывать моему отцу и отцу Маргариты правду. Я просто сказал, что выполнил свой долг. Пусть думает, что она мертва. Так будет лучше для всех. А я… я буду жить с этим грузом на душе, зная, что любовь иногда требует жертв. И моя жертва – это ее счастье.
46
Всю дорогу до дома я смотрел в окно, не видя ничего вокруг. В голове прокручивалась одна и та же сцена: Маргарита, смеющаяся и счастливая, с другим мужчиной. Я пытался понять, что чувствую. Злость? Ревность? Боль? Скорее, опустошение. Все внутри словно выгорело дотла, оставив лишь зияющую пустоту.
Дома меня встретили как героя. Родители Маргариты рыдали, благодаря меня за то, что я сделал. Мой отец похлопал меня по плечу, гордый тем, что я сохранил честь семьи. Я молча принимал их благодарность, зная, что все это – ложь. Я не заслуживал похвалы, я лишь предал всех, и в первую очередь – себя.
Ночами мне снились кошмары. Я видел Маргариту, протягивающую ко мне руки, молящую о помощи. Но стоило мне приблизиться, как она превращалась в незнакомку, уходящую вдаль с мужчиной, чье лицо мне было незнакомо. Просыпаясь в холодном поту, я понимал, что никогда не смогу забыть ее.
Шли дни. Я пытался жить дальше, найти утешение в работе, в друзьях, в новых знакомствах. Но ничто не помогало. Маргарита оставалась в моем сердце незаживающей раной, постоянным напоминанием о моей слабости и о том, что я потерял. Я знал, что обречен жить с этим, пока не придет мой час. Может быть, когда-нибудь, в другом мире, мы сможем быть вместе. Но не в этом.
47
Время шло, но легче не становилось. Общество вокруг меня словно застыло в той же точке, где я совершил свой роковой выбор. Каждое слово благодарности, каждая похвала в мой адрес отдавались во мне болезненным эхом. Я чувствовал себя актером, застрявшим в пьесе, которую ненавижу, но вынужден играть роль до конца.