В последующие дни дом превратился в подобие тюрьмы. Маргарита, хоть и находилась под крышей, была лишена свободы. Ей было запрещено покидать свои покои без сопровождения, каждое ее слово и действие находилось под неусыпным контролем.
Я чувствовал себя беспомощным, неспособным оградить ее от постоянного давления и презрения, которыми ее окружали мои родители и слуги. Я старался проводить с ней как можно больше времени, пытаясь хоть немного развеять ее страхи и сомнения.
Я рассказывал ей о своих планах, о том, как мы сбежим, как начнем новую жизнь вдали от этого проклятого места. Но в ее глазах я видел лишь усталость и неверие. Она больше не верила моим словам, справедливо полагая, что я лишь пытаюсь ее успокоить.
Напряжение в доме нарастало с каждым днем. Мои родители, казалось, ждали лишь повода, чтобы избавиться от Маргариты. Они постоянно устраивали провокации, пытаясь выставить ее в дурном свете, заставить меня усомниться в ее верности и отцовстве. Но я не поддавался на их уловки. Я знал, что ребенок от меня, и я был готов защищать его и Маргариту до последнего вздоха.
Маргарита с каждым днем становилась все более замкнутой, ее глаза тускнели, а живот рос, напоминая о той самой жизни, за которую мы боролись. Я пытался пробиться сквозь стену ее недоверия, доказать, что мои намерения искренни, но слова застревали в горле, напоминая о моей вине. Ночами я пробирался в ее комнату, рассказывал ей о своих планах, о том, как мы выберемся из этой клетки, как будем жить свободной жизнью, вдали от предрассудков и ненависти. Она слушала молча, иногда позволяя себе слабую улыбку, которая давала мне надежду.
Я видел, что она устала, что боится, но в глубине ее глаз все еще тлела искра жизни, искра, которую я поклялся защитить.
Однажды ночью, когда луна спряталась за облаками, я услышал тихий плач из комнаты Маргариты.
Я бросился к ней и увидел, что она сидит на кровати, обхватив живот руками.
-"Что случилось?" - прошептал я, испугавшись.
-"Боюсь, Марк," - ответила она, ее голос дрожал. -"Боюсь, что они отнимут у меня ребенка, боюсь, что убьют нас обоих".
Я обнял ее крепко, пообещав, что не позволю этому случиться.
Жизнь в доме отца превратилась в кошмар наяву. Каждый взгляд, каждое слово были пропитаны ядом подозрения. Маргарита, словно тень, скользила по коридорам, ее беременность, вместо радости, стала клеймом позора. Я пытался оградить ее от жестокости родителей, но мои попытки разбивались о стену их предубеждений.
Ночи были наполнены кошмарами и безмолвными слезами. Я чувствовал, как Маргарита отдаляется от меня, и винил в этом только себя, когда дом погрузился в тишину, я пробрался в комнату Маргариты. Она сидела у окна, глядя на луну, и ее силуэт казался хрупким и беззащитным. Я подошел к ней, коснулся ее руки. Она вздрогнула, но не отвернулась. -"Маргарита, я знаю, что не заслуживаю твоего прощения, но я хочу, чтобы ты знала, что я сделаю все, чтобы защитить тебя и нашего ребенка," - прошептал я.
В ее глазах я увидел боль, но и крошечную искру надежды.
63
-"Докажи," - прошептала она, ее голос был едва слышен. -"Докажи, что ты говоришь правду."
И я решил доказать. На следующий день я вызвал отца на разговор. Я знал, что это рискованно, но я не мог больше терпеть эту атмосферу страха и недоверия. Я потребовал, чтобы Маргарите дали хоть какую-то свободу, чтобы ей позволили гулять в саду, читать книги, общаться с людьми. Отец усмехнулся, но я стоял на своем. Я напомнил ему о его обещании, о том, что жизнь Маргариты будет сохранена, пока она носит моего ребенка.
Его глаза сузились, в них промелькнуло что-то похожее на ярость.
- "Ты смеешь мне указывать, что делать с моей дочерью? Ты забываешь, кто в этом доме хозяин."
Его слова обжигали, но я не отступил. Я знал, что на моей стороне правда, и я был готов за нее бороться.
-"Я не забываю, отец. Но я также помню, что Маргарита носит моего ребенка. И я не позволю тебе сломать ее, лишить ее будущего."
Нависшая тишина давила на нас, казалось, воздух стал густым и осязаемым. Я ждал его ответа, готовый к любому повороту событий. В конце концов, он тяжело вздохнул, отвернулся к окну, глядя на увядающий осенний сад.
-"Хорошо," - пробормотал он, словно выплевывая каждое слово.- "Пусть будет по-твоему. Но помни, сын, я делаю это только ради тебя и твоего ребенка."
Его согласие прозвучало как приговор. Я чувствовал не облегчение, а скорее предчувствие бури. Победа далась слишком легко, в словах отца не было искренности, лишь скрытая угроза. Я понимал, что он не отступил, а лишь сменил тактику.