Его слова прозвучали как приговор. Каждое слово, пропитанное ядом ненависти, врезалось в память, отравляя ее. В глазах снова появился страх, липкий и холодный, сковывающий движения. Но я постаралась не показывать его. Не ему. Он только и ждет, чтобы увидеть мою слабость, чтобы сломить меня окончательно. Я знала это.
Он наклонился еще ближе, и я почувствовала, как его дыхание обжигает мою кожу, словно раскаленное железо.
- "Ты будешь страдать, – прошипел он, каждое слово выплевывая с отвращением. – Ты заплатишь за все. Ты заплатишь за то, что опозорила меня, твоего отца!!!"
Он отпустил мой подбородок, словно отбрасывая грязную тряпку, и отступил на шаг. Я увидела, как в его руке появляется ремень. Кожаный, широкий, с тяжелой металлической пряжкой. Этот ремень был символом его власти, его жестокости, его безнаказанности. Мое сердце замерло, пропустив удар. Я знала, что будет дальше. Я знала этот ритуал боли, этот танец унижения.
Первый удар обрушился неожиданно. Боль пронзила все тело, словно тысячи игл вонзились в кожу, разрывая ее на части. Я закричала, но мой крик потонул в тишине подвала, в этой могиле, где он похоронил мою надежду. Он не останавливался. Удар за ударом. Боль была невыносимой, всепоглощающей. Я чувствовала, что теряю сознание, что вот-вот провалюсь в спасительную темноту.
Но в какой-то момент, сквозь пелену боли, я увидела проблеск света. В щели заколоченного окна забрезжил рассвет. Новый день. И в этот момент я поняла, что не сдамся. Что буду бороться. Даже если это моя последняя битва. Даже если он заберет у меня все, кроме воли к жизни.
Я соберу все свои силы, всю свою ненависть, всю свою ярость. Я превращу их в оружие. И я вырвусь из этого кошмара. Он не сломит меня. Я выживу. Я докажу ему, что он не властен над моей душой.
Он замахнулся снова, и я закрыла глаза, готовясь к удару. Но вместо боли услышала его голос, холодный и насмешливый:
-"Скажи спасибо, Маргарита! Что я дал слово твоему мужу, что не убью тебя!"
Эти слова, якобы дарующие жизнь, прозвучали как еще один приговор. Он не убьет меня физически, но он будет медленно убивать меня морально, день за днем, пока не останется ничего, кроме сломленной оболочки. Но он ошибается. Он не знает, что даже в этой сломленной оболочке горит огонь. Огонь ненависти, огонь мести, огонь надежды. И этот огонь не погаснет. Он будет гореть, пока я не вырвусь на свободу, пока не буду рядом со своим ребенком.
74
Снова удар. И снова крик, переходящий в стон. Ремень хлестал по спине, по рукам, по ногам, не оставляя живого места. Каждое прикосновение кожи к коже отзывалось вселенской болью, но я молчала. Стиснув зубы, я смотрела на крошечный лучик солнца, пробивающийся сквозь щель, и повторяла про себя имя своего ребенка, как мантру. Это было единственное, что держало меня в сознании, не давало сломаться. Его лицо, искаженное злобой и ненавистью, было красным и потным. Я смотрела на него с презрением, несмотря на боль и унижение. В моих глазах не было страха, только ненависть. И это, казалось, злило его еще больше. Он подошел ко мне, схватил за волосы и дернул голову назад. Боль пронзила шею, но я не вскрикнула. Я смотрела прямо в его безумные глаза.
- "Ты думаешь, ты сильная?" – прошипел он. – "Ты ошибаешься. Я сломаю тебя. Я уничтожу тебя. Ты будешь умолять меня о смерти." Он отпустил меня и отошел к столу, на котором стояла бутылка водки. Он жадно отхлебнул из нее, не отрываясь, и посмотрел на меня. В его глазах заблестели слезы. Слезы ярости, слезы бессилия. Он был сломлен так же, как и я. Но это не давало мне облегчения.
-"Я пытался быть для тебя любящим отцом," – заорал он, – "а ты! ты после всего что ты сделала ты не достойна быть моей дочерью!"
Ремень опустился снова, но на этот раз боль была другой – притупленной, словно нервы онемели от постоянных ударов. Это было не острое, пронзающее страдание, а тупая, ноющая мука, которая проникала в самые глубины существа. Сознание начало ускользать, словно тонкая нить, связывающая меня с реальностью, истончалась с каждым ударом. Остатки надежды, хрупкие, как стекло, разбивались вдребезги, унося с собой последние проблески разума. Я чувствовала, как по лицу текут слезы, горячие и соленые, смешиваясь с кровью и грязью, превращая мое лицо в маску боли и унижения. Горький привкус соли и металла заполнил рот, отвратительный, въедливый, напоминающий о каждом мгновении этого кошмара.
Вдруг удары прекратились. Тишина, наступившая после бури, оглушила, давя своей тяжестью, словно сама атмосфера сгустилась, лишая возможности дышать. Я слышала только свое сбивчивое дыхание, прерывистое, полное отчаяния, и стук собственного сердца, отбивавшего отчаянный, хаотичный ритм, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Он стоял надо мной, тяжело дыша, словно сам измотался от своей жестокости, словно эта битва истощила его не меньше, чем меня. В его глазах, безумных и воспаленных, плясали тени, отражая, возможно, ту бездну, что таилась в его собственной душе. Он бросил ремень на пол, и тот с глухим стуком упал рядом с моими ногами, словно брошенный трофей, символ его победы. Мне казалось, что я вижу его отвратительную ухмылку даже с закрытыми глазами, чувствую ее холодное, злорадное торжество.