- "Ну что, как тебе здесь?" - прозвучал его голос. Знакомый, но такой чужой. Голос, который когда-то был для меня голосом любви и защиты, теперь был голосом боли и страха, голосом, от которого кровь стыла в жилах. В нем не было и намека на прежнюю нежность, только холодная, злая насмешка. Я молчала, не в силах произнести ни слова. Горло перехватило, язык словно прилип к нёбу. Любая попытка заговорить казалась невозможной, словно произнесение звука могло спровоцировать еще большую ярость.
Он усмехнулся.
-"Молчишь? Значит, тебе все нравится. Что ж, это только начало. Ты еще узнаешь, что значит заслужить…"
В его словах сквозила угроза, обещание невыносимых мучений. Я знала, что он не шутит. Он подошел ближе, и я почувствовала, как его рука касается моего лица. Холодная, грубая, она обжигала меня, словно клеймо. Я вздрогнула, пытаясь отвернуться, но он схватил меня за подбородок и силой повернул к себе. Я открыла глаза и увидела его. Его лицо, искаженное злобой и ненавистью. Знакомые черты, которые я когда-то любила, теперь казались чужими, уродливыми. В его глазах не было ни капли жалости. Только холодный, расчетливый гнев, словно он вынашивал эту ненависть годами. И я поняла, что надежда – это последнее, что у меня отнимут. Он будет медленно, методично уничтожать ее, пока не останется ничего, кроме отчаяния.
75
В подвале пахло сыростью и страхом. Запах был настолько густым, что казалось, его можно потрогать. Но самым осязаемым был страх, застывший в каждой моей клетке, в каждом вздохе. Его пальцы, пальцы моего отца, впились в мои щеки, сдавливая кости. Боль была нестерпимой, но я не издала ни звука. Не потому, что была сильной, а потому, что знала – любой звук лишь подстегнет его безумие.
Я смотрела в его глаза, полные тьмы и безумия, и понимала, что он уже давно перестал быть моим отцом. Тот человек, который учил меня кататься на велосипеде, читал сказки на ночь и вытирал слезы, исчез. Чудовище, которое питалось моим страхом и отчаянием.
-"Ты думаешь, я не вижу, что ты еще надеешься?" – прошипел он, приблизив свое лицо к моему. Его дыхание обжигало кожу, а слова, словно ледяные иглы, пронзали сердце. -"Ты ошибаешься. Я вырву эту надежду из тебя, как сорняк из земли. Я покажу тебе, что ты никому не нужна. Что ты – ничто."
Слова били больнее, чем физическая боль. Они были направлены не на тело, а на душу, на самое ее ядро. Из глаз хлынули новые слезы, но теперь это были слезы не только боли и страха, но и бессилия. Я чувствовала, как он медленно, умышленно разрушает меня, как ломает мою волю, превращает меня в сломленную, безвольную куклу. И самое страшное было то, что я ничего не могла с этим поделать. Я была в его власти, в его клетке, в его кошмаре.
Он отпустил мое лицо и отошел к столу, на котором лежали инструменты. Молоток, плоскогубцы, пила – все эти предметы в полумраке подвала казались орудиями пыток, символами моей неминуемой гибели. Он взял в руки молоток и медленно провел им по своей ладони, наслаждаясь звуком металла о кожу. Звук этот, резкий и зловещий, эхом отдавался в моей голове, предвещая нечто ужасное.
В этот момент я поняла, что надежда – это не просто чувство, это оружие. И он, мой отец-чудовище, знал это. Он хотел лишить меня этого оружия, сломить меня окончательно, превратить в пустую оболочку. Но где-то глубоко внутри, в самой темной и потаенной части моей души, еще тлел уголек. Уголек надежды, уголек сопротивления. И я знала, что должна сохранить его, во что бы то ни стало. Потому что, пока он горит, я еще жива. Пока он горит, я еще могу бороться.
Медленное движение, звук металла, скользящего по коже его ладони – это было не просто прикосновение, это было предвкушение, наслаждение предстоящей болью.
-"Что ж, Маргарита," – его голос, низкий и ровный, прорезал тишину, словно нож. – "Посмотрим, как долго ты сможешь продержаться. Посмотрим, сколько боли ты сможешь вынести, прежде чем сломаешься."