Смотрю на «Медведя» и не могу понять: он что, действительно беспокоится за меня? С чего бы вдруг?
— Удивляюсь, что «Демон» одобрил, — словно ушатом ледяной воды окатывает меня его следующая фраза.
Уже смолчать не получается.
— А я разрешения и не спрашивала, — произношу слишком резко, почти выплёвывая слова.
«Медведь» тут же переводит взгляд с дороги на меня, и неожиданно уголки его губ ползут вверх в едва заметной улыбке.
— Пытаешься противиться «Демону»? Показываешь характер, — хмыкая, произносит он. — Только зачем? Всё равно всё будет так, как скажет он. Если «Демон» не захочет, ты участвовать не будешь.
— Я уже подписала соглашение, — настаиваю на своём.
— Это ничего не значит, — добавляет один из мужчин, сидящих сзади. — Как «Демон» скажет, так и будет.
Вот же прихвостни! Неужели вся колония считает, что я не имею права принимать собственные решения?
В салоне снова повисает тяжёлое молчание, нарушаемое лишь рокотом двигателя и шумом колёс по асфальту. Каждый мой вздох кажется слишком громким в этой гнетущей атмосфере, где моё слово, похоже, ничего не весит.
Но я с этим мириться не собираюсь. Никогда. Пусть весь мир против меня, пусть даже сама судьба будет противиться — я не отступлю. Лучше умереть в честном бою, чем всю жизнь ползать на коленях перед тем, кто возомнил себя вершителем чужих судеб.
Я не его собственность, не его игрушка, не его вещь. Я не его женщина, не его покорная слуга, не его шлюха. У меня есть имя, достоинство, честь — и я буду защищать их до последнего вздоха.
В моей крови кипит ярость, смешанная с решимостью. Каждый удар сердца — как боевой клич, каждое дыхание — как клятва. Я буду бороться за себя, за своё право на свободу, за право самой выбирать свой путь.
Пусть весь мир считает меня слабой, пусть они думают, что могут управлять моей жизнью. Я докажу им обратное. Докажу, что у меня есть сила, есть воля, есть характер. И никто — никто! — не заставит меня преклонить колени перед теми, кто считает себя выше других.
Я буду сражаться. Буду бороться. Буду жить по своим правилам. И пусть весь мир подождёт, пока я не докажу свою правоту.
Следующие несколько часов тянутся в тяжёлом молчании. За окном мелькают небольшие посёлки и деревушки, где жизнь бьёт ключом. Люди заняты своими делами, погружены в заботы и проблемы, которые кажутся такими незначительными с высоты моего положения, но в то же время наполнены особым смыслом.
Наблюдать за этой мирной картиной из окна машины странно и непривычно. Я словно смотрю на жизнь через толстое стекло аквариума — отстранённо, с дистанции. У меня нет того, что есть у них: ни семьи, ни детей, ни любящего человека, который встречал бы меня дома с улыбкой и нежным поцелуем в щёку. Нет родителей, с которыми можно было бы разделить радости и печали, нет тёплых семейных вечеров за общим столом.
Моя работа лишила меня обычного человеческого счастья, привычного уклада жизни. Я выбрала путь, на котором нет места нежности и теплу домашнего очага. Железная дисциплина, строгие правила и постоянная опасность стали моими спутниками.
Но так было не всегда…
Я помню маму… Её нежный голос, ласкающий слух, как шёлковая нить. Её ласковый взгляд, в котором читалась бесконечная любовь. Тёплые поцелуи, оставляющие след на щеках, и тот ужасный, разрывающий сердце плач, который до сих пор преследует меня в кошмарах.
А потом… Потом я оказалась в детском доме. Меня, маленького ребёнка, отдали туда по распоряжению отца. Я была настолько мала, что даже не могла осознать произошедшее, не могла испытывать ненависть. Она пришла позже, когда разум повзрослел, когда сердце научилось чувствовать боль острее.
В четырнадцать лет мне объяснили причину. В день моего рождения, когда свечи на торте ещё не успели догореть, на пороге детского дома появился он. Мужчина презентабельного вида, в идеально сидящем классическом костюме. Его облик был угрожающе мрачным, словно он принёс с собой тень прошлого.
Глаза его были глубоко посажены — усталые, но в то же время манящие. Синяя радужка словно гипнотизировала, призывая смотреть в них, не отрываясь. Мне не было страшно — только интересно. Интересно, кто он, почему пришёл, что знает о моей настоящей семье.
Он обратился ко мне по имени лишь однажды. Потом называл иначе, и я не понимала почему. Спрашивать не осмеливалась — что-то в его взгляде останавливало любые вопросы, заставляло молчать.
«Я от твоей семьи», — произнёс он, и эти слова будто зажгли искру надежды в моём сердце. Мужчина словно принёс с собой обещание, тайную весть о том, что где-то там, за пределами стен детского дома, существует моя настоящая жизнь, моё прошлое, которое он, возможно, готов был раскрыть.