НО… такая мысль появилась лишь на мгновенье… Был же еще он – мой ОТЕЦ, который позволил мне все мое детство жить без семьи, чувствовать себя одинокой – сиротой. Не знать, маминых ласк и нежность, влачить свое существование и каждый день задаваться вопросом: «За что?».
Отца своей семьёй назвать не могла. Он просто отдал меня, отказался, бросил, словно ненужную вещь. Это осознание навсегда впечаталось в мой разум раскалённым клеймом, добавив стали в характер и воздвигнув непреодолимую стену между мной и всеми мужчинами.
Следующие четыре года в детском доме стали временем, когда я обрушивала всю свою боль и ярость на окружающих. Особенно на мальчишек — теперь мои атаки были более жестокими, более беспощадными. В моменты неконтролируемой ярости я словно выпадала из реальности. Перед глазами возникал размытый силуэт мужчины, чьё лицо я не могла разглядеть, но чьё присутствие ощущала каждой клеточкой души.
Этот образ напоминал Рафида, хотя он и не был моим отцом. Почему-то моё сознание упорно рисовало именно его черты, искажённые гневом и ненавистью. В эти моменты мне хотелось уничтожить его, стереть с лица земли — и я выпускала всю свою ярость через удары кулаков и ног.
Даже воспитатели, которые раньше проявляли ко мне сочувствие и внимание, начали сторониться меня. Они видели, как во мне растёт нечто тёмное, опасное, неуправляемое.
Однажды я случайно подслушала разговор двух воспитательниц. Они обсуждали меня, шептались о том, что я, возможно, сошла с ума. Именно тогда я узнала правду: по прямому распоряжению отца меня никогда не водили на «смотрины». Меня намеренно держали вдали от потенциальных приёмных родителей. Отец лично приказал содержать меня на общих основаниях с остальными детьми, не давая ни единого шанса на новую семью.
В тот день я услышала слишком много правды — правды, которая не должна была дойти до моих ушей. Правды, которая разрушила последние иллюзии.
И тогда я приняла решение. Я поняла, что никогда не вернусь в ту семью. Даже если вдруг стану «достойной» — я всё равно не вернусь. Потому что нет ничего хуже, чем быть отвергнутой собственным отцом. Потому что нет ничего больнее, чем осознание того, что ты никогда не была нужна той семье, которую считала своей.
В тот момент во мне что-то надломилось окончательно, и я поклялась, что построю свою жизнь сама, без их помощи, без их признания, без их любви.
Следующий свой визит Рафид нанёс именно в день моего выпуска из детского дома — в день моего восемнадцатилетия. К этому моменту я уже держала в руках свои первые документы, а впереди маячила перспектива собственного жилья — небольшой комнаты в общежитии, которую предоставляли всем выпускникам нашего учреждения.
Помню, как мы выходили из здания вместе с ребятами — радостные, переполненные чувством свободы и чёткими целями в жизни. Каждый из нас строил планы на будущее, и в тот момент казалось, что весь мир лежит у наших ног.
Нам, как льготникам, предоставлялись места в университетах. Учёба в школе давалась мне средне, поэтому по совету заведующей детским домом я выбрала среднюю школу милиции. Вступительные экзамены дались на удивление легко: физическая подготовка всегда была моим коньком, историю я сдала на твёрдую тройку, а остальные предметы — на четвёрки. Впрочем, даже если бы баллы оказались ниже, льготная квота всё равно сыграла бы свою роль.
Рафида я узнала сразу. Он появился, как всегда, в строгом классическом костюме. Четыре года пролетели для него незаметно — время словно не тронуло его. Та же струнно-натянутая выправка, та же пронзительная синева в глазах, тот же цепкий, пронизывающий взгляд.
Я узнала его, но сделала вид, будто вижу впервые. Постаралась пройти мимо, затеряться в толпе выпускников, но Рафид окликнул меня — тем самым именем, которым называл в нашу первую встречу. Не моим настоящим именем.
Тогда у меня не хватило смелости спросить, почему он раз за разом использует это имя. Позже, уже после его ухода, я строила догадки, предполагая, что так меня назвала мама. Я не могла сердиться или ненавидеть её — в отличие от отца, о котором Рафид говорил постоянно, мама оставалась для меня светлым воспоминанием.
Я помнила её плач — значит, она не хотела меня отдавать. Она любила меня. Её голос часто звучал в моих кошмарных снах, утешал меня, давал силы. А отец приходил лишь в моменты ярости, представая размытым силуэтом, от которого я избавлялась с помощью кулаков.