Вот почему он отозвался на замечание Рэндла вполне бодро:
- Линдзи и Эмма? Да, они, по-моему, в прекрасных отношениях. Линдзи так обрадовалась Эмме в тот день, когда я возил ее в Кент.
- В самом деле? - Рэндл рассмеялся. - Эмма, та, во всяком случае, очень привязана к Линдзи. Она без нее как без рук.
- Видимо, так, - сказал Хью без особого воодушевления. И добавил: - А Линдзи, надо признать, очень хороша!
- Да! - вздохнул Рэндл. - И Эмма, наверно, была очень хороша в молодости. У нее такое интересное лицо.
Хью не улыбалось поддерживать этот разговор; не отвечая, он встал и подошел к картине Тинторетто, мгновенно захватившей его своим медовым обаянием. Он поглядел на холст, прикоснулся к нему пальцем. Странно, что это просто краски, и больше ничего.
- Можно я еще выпью? - спросил Рэндл.
- Пей на здоровье.
Вдалеке послышался ропот, разросся до громкого шума и заполнил всю комнату. Пошел дождь.
- Надо полагать, жаре конец, - сказал Хью. - А жаль. Просунув руку между шторами, он закрыл окно, потом и себе подлил бренди. Дождь стучал все сильнее, окутывая пеленою звука большую комнату с неяркими лампами и сияющей картиной, отгораживая ее от остального мира.
- Нет, правда, она была очень хороша?
Повторный вопрос Рэндла раздосадовал Хью. Он глянул на сына и решил, что тот порядком пьян. Он вспомнил: еще когда мальчик только зашел за ним, ему показалось, что он где-то успел перехватить. Если он намерен пуститься в слюнявые разговоры "о женщинах, которых мы любили", значит, пора его выпроводить.
Он ответил нарочито равнодушным тоном:
- Да-да, безусловно, - и, подойдя к окну, раздвинул шторы. Вспышка молнии осветила блестящий купол церкви и залитую водой, загроможденную машинами площадь. Через несколько секунд вдали заворчал гром. - Вызову-ка я тебе такси. - Он отошел от окна, не задернув шторы.
Рэндл будто и не слышал его. Он развалился на диване, откинувшись на подушки, закрыв глаза, стакан в его руке накренился. Его крупное большеносое лицо было бледно и чуть одутловато, он глубже ушел головой в подушки, и прямые темные отросшие волосы веером поднялись надо лбом. Безобидный усталый Дионис, уже обещающий превратиться в Силена. Хью снова перевел взгляд на его обмякшие щеки. Неужели сын его заснул пьяным сном?
Однако, когда Рэндл заговорил, он хоть и не открыл глаза, но голос его звучал четко, а тон был осмотрительный, точно он тщательно обдумал свои слова. Слова же он произнес такие, что у Хью захватило дух:
- Ты жалеешь, что тогда, давно, не ушел к Эмме?
Хью был до глубины души шокирован и разгневан. Он снова отвернулся к окну. Дождь лил упорно, шумно с темно-фиолетового неба.
Первым его ощущением было, что он не может говорить с сыном о своей бывшей любовнице, что это неприлично. Тень Фанни возникла перед ним, и гнев смешался с растерянностью и болью. Все это не имеет никакого отношения к Рэндлу. Но тут же подумалось - нет, имеет. Рэндл об этом знал, это что-то для него значило, в чем-то на него повлияло, ведь я как-никак его отец.
Рэндл опять заговорил:
- Не сердись. Это давно занимает мое воображение. Само собой. Я не мог об этом не думать.
Он прав, а за словом "воображение" приоткрылось и многое другое. Что испытал Рэндл, когда еще мальчиком догадался о поведении отца, - этого Хью никогда не узнает. Но, став мужчиной, Рэндл, должно быть, увидел все это в новом свете, задавал себе более объективные вопросы. Рэндл-мальчик страдал от временной неверности отца; Рэндл-мужчина, должно быть, задумывался над тем, что в конечном счете отец выбрал верность. И Хью осенило: он сейчас переживает то же, что я тогда.
Эта мысль и весь тон последнего замечания Рэндла успокоили Хью, и он подумал: надо сказать ему правду, он это заслужил. И тут же спохватился: а в чем правда? Но он ничего не успел додумать, что-то необузданное в нем, почти ликующее подсказало слова:
- Да. В общем, жалею. - И он опять отошел от окна.
Рэндл теперь сидел выпрямившись, раскрыв глаза, и взглянул на него со вздохом облегчения - так мог бы вздохнуть следователь, вырвав нужное признание, пусть в путаной, нечеткой форме, так что жертве и невдомек, что признание состоялось. Снова вспыхнула молния, и гром зарокотал ближе.
Хью смотрел на Рэндла, заложив руки за спину, опустив голову. На минуту глаза их встретились, и в Хью шевельнулась давняя, глубокая любовь к сыну. А потом, обратив взгляд на Тинторетто, он почувствовал себя старым, угрюмым, печальным.
Рэндл подтянулся к спинке дивана, не сводя глаз с отца, расплескивая бренди, и, поджав под себя ноги, сказал очень тихо:
- Спасибо. - А потом: - Мне уйти от Энн?
Хью снова отвернулся с досадливым жестом. Нельзя было допускать этого разговора. Это нечестно, и он уже теряет способность здраво рассуждать, так что и о своих-то делах не может толком подумать, не говоря уже о чужих. Он проявил безответственность и теперь хочет одного - чтобы его оставили в покое.
И все же какая-то сила - может быть, просто любопытство - толкнула его на вопрос:
- Ты хочешь сказать, уйти от Энн... к Линдзи?
- Да, - отвечал Рэндл все так же неспешно, словно обдумывая каждое слово или давая важные инструкции. - Уйти от Энн навсегда и уехать с Линдзи, уехать немедленно.
Пораженный этой категоричностью, Хью задумался, и вся ситуация возникла перед ним в виде картины, которая уже являлась ему в миниатюре, которую он, так сказать, иногда вытаскивал из кармана, чтобы бросить на нее виноватый взгляд. Но теперь картина стала как увеличенный снимок огромной, внушительной и пугала заложенным в ней глубоким, хоть и неясным еще смыслом. Если Рэндл заберет Линдзи, что останется? Печальная, одинокая, беззащитная Эмма.
Хью встряхнулся. Надо кончать этот разговор. Ощущая безотчетный страх, он все же сумел произнести достаточно холодно:
- Пойми, Рэндл, меня это не касается. Пожалуйста, не рассчитывай, что я буду высказывать свое мнение или поощрять тебя. А теперь тебе, пожалуй, пора идти.
Рэндл, блестя глазами, уселся поудобнее. Как будто он, вынудив отца на откровенность, обрел новую силу. Он тихо спросил:
- Значит, ты считаешь, что я должен остаться в клетке?
- Ничего я не считаю! - вспылил Хью. - Если вопрос стоит так, что похвально ли с твоей стороны будет бросить Энн, тогда ответ ясен: нет, и ты это знаешь не хуже меня.