— Ты что же, никакой записки ему не оставишь?
— Перебьется! — мрачно ответила она.
Наконец ей удалось оторвать Каридад от осмотра комнат. Они уже собирались открыть дверь, чтобы уйти, как вдруг она открылась сама и вошел Рикардо.
Кандида не могла вязать. Не могла читать. Не могла смотреть телевизор. Ей необходимо было с кем-нибудь поделиться новой болью, причиненной ей сестрой.
Она пошла к Рохелио, оторвала его от решения шахматной задачи и стала рассказывать ему о том, что произошло между ней и Дульсиной. Услышав о том, что Дульсина собирается встретиться с Федерико, Рохелио хмуро спросил:
— Он еще жив?
— Он позвонил по телефону и сказал ей, что навсегда покидает Мексику.
— Одним негодяем меньше…
Она нервно комкала в руках платок и смотрела на брата с негодованием:
— Как ты не понимаешь?.. Он хочет повидаться не со мной, а с Дульсиной!
Рохелио с досадой смешал шахматы, подошел к сестре и положил ей на голову руку.
— Я думал, ты его давно забыла.
Она прижала пальцы к вискам, как будто ее мучила сильная головная боль.
— Как я могу забыть его… Ведь я должна родить от него ребенка.
Он стал целовать ей руку, успокаивать ее, говоря, что у нее не будет Никакого ребенка. Кандида что-то невнятно бормотала, как будто бы припоминая и проклятую лестницу, и роковое падение.
— Мы все это забыли, — уговаривал ее Рохелио. — Ты выкинула все это из головы.
Она соглашалась. Но время от времени повторяла одну и ту же фразу:
— Дульсина хочет встретиться с лиценциатом Роблесом. — Потом посмотрела в глаза брату и по-детски сказала: — Мне страшно!..
— Ну, что я тебе говорил, Сорайда? Подождите, Рикардо Линарес еще так помучает ее!..
— Если только это не выдумки, и его перед ней не оговорили.
— Да сущая правда!
— А я думаю, Эрнесто, что это — интриги. Розу многие ненавидят.
— А я верю в любую подлость Рикардо по отношению к ней.
Сорайда закурила сигарету и глубоко затянулась.
— Ну, если это так, то мне очень жаль Розу. И советую тебе быть не слишком строгим по отношению к ней. Если она в таком трудном положении, то ей тем более нужна будет твоя дружба. У нее нет друга ближе тебя.
Он выпил стоящую перед ним рюмку и встал, собираясь уходить.
— Нет уж. Ко мне Роза Гарсиа пусть не обращается. Кому-кому, а мне совершенно все равно, хорошо ей или плохо.
Растерялись все, кроме Каридад. Она с достоинством подошла к Рикардо и объяснила ему:
— В этих чемоданах все вещи, какие вы подарили Розе, когда снова с ней помирились. Привезла она их сюда, потому как не хочет иметь от вас ничего. А мы с соседом Сельсо ей, стало быть, помогли.
После чего взяла за руку соседа Сельсо, и они удалились, оставив Розу и Рикардо вдвоем. Роза рванулась было за ними. Но Рикардо остановил ее.
— Ты не уйдешь отсюда, не выслушав меня, — сказал он твердо. — То, что ты вчера увидела, — это фантом! Как бы тебе объяснить…
Он искал и не находил понятного Розе слова, вместо того, которое употребил.
— Словом… ты видела то, чего не было на самом деле.
— Как же, как же… — отозвалась роза, — Все я прекрасно разглядела.
Он пристально смотрел ей прямо в глаза, будто хотел загипнотизировать.
— Это просто было прощанье двух современных людей.
— А я не современная. Я дикарка. Так ведь меня зовут у вас дома?
Он улыбнулся.
— Да, ты дикая. Моя дикая Роза. Такой я тебя полюбил и на такой женился.
Она немедленно отодвинулась.
— Ну хватит лясы точить! Болтун. Любишь меня — обнимаешься с другой.
— Я же объяснил тебе, что это был за поцелуй.
— А мне и объяснять не надо: склизкий, жабий! Оставь меня в покое: я приехала не болтать с тобой, а тряпки тебе вернуть.
— Ты должна успокоиться.
— А я не хочу!
Он попробовал взять ее руку. Она вырвала ее.
— Ну что мне, на колени перед тобой встать?
Она не ответила. Отошла к окну и сама себе сказала:
— Ни в жизнь себе не прощу, что своими глазами увидела: жаба чуть ли не голая — и мужа моего целует!
Она вдруг вернулась к Рикардо и толкнула его в грудь:
— И ты ее целовал! И лапал!
Он опять стал говорить и говорил долго, соглашаясь с тем, что заслужил наказанье, но убеждая в том, что каким бы справедливым это наказанье ни было, а он не сможет без Розы, и куда бы она от него ни делась — все равно он ее найдет.
Он говорил о том, что Роза должна поставить себя на место Леонелы, которая собиралась за него замуж, и вдруг все рухнуло, но она, вместо того чтобы возненавидеть, смиряется и просит только об одном — о прощальном вечере.
Он говорил о том, что и на место его, Рикардо, Роза тоже должна себя поставить: он все-таки виноват перед Леонелой, он обнадежил ее, любя-то при этом одну Розу, и как ему теперь было отказать Леонеле в самом безобидном свидании? А?
На все это Роза ответила коротким и презрительным:
— Пой, воробушек!
Потом с брезгливым выражением лица обошла его и уже у двери сказала:
— Скажи своему лиценциату Валенсии, чтобы обратно бумаги о разводе принес. Я их тут же и подпишу.
И ушла.
На столике стояли любимые цветы Дульсины. В серебряном ведерке стыло во льду шампанское ее любимой марки. Даже галстук на Федерико был ее любимый, купленный ею в магазине около площади Испании, в Риме.
Она вошла торопливой походкой деловой женщины, которой, в общем-то некогда рассиживаться в ресторанах, о чем тут же и оповестила устремившегося к ней с поцелуями Федерико. Держа его на расстоянии вытянутой руки, она прямо так и сказала:
— У меня времени в обрез. Так что выкладывай побыстрей, что у тебя.
Он все-таки усадил ее за столик. Налил шампанского.
— Мы, мужчины, чаще женщин ошибаемся в любви…
— И поэтому перекладываете вину на женщин! — сразу же перебила его Дульсина.
Он потупился.
— Ты веришь, что мне стыдно?
— Тебе?! Нет. Не верю.
Федерико стал убеждать ее, что это была лишь интрижка, доказательством чему является тот факт, что он уезжает один.
— И не берешь ее с собой?
Он стал взахлеб рассказывать Дульсине, как «она» умоляла взять ее с собой, но он видеть «ее» не может, потому что любит Дульсину, потому что не может без нее…