Напрасен был и приход Розы к той даме, для которой Томаса стирала белье в последний раз. Единственное, что удалось узнать от служанки, это то, что Томаса была около восьми вечера и что ее предупреждали об опасности поздних прогулок. Больше добавить она ничего не могла.
— Тут и днем-то убить могут, а уж в темноте… — горько сказала Роза и ушла ни с чем…
А Томаса, бредя по одним Провидением определяемому маршруту и двигаясь подобно сомнамбуле, вышла к богатому дому, окруженному решеткой, за которой служанка садовыми ножницами подстригала кусты.
Томаса тяжело оперлась о решетку. Ее тошнило. Служанка заметила, что пожилой женщине плохо, и подбежала к ней. Видя, что одной ей не справиться, служанка позвала на помощь. Первой откликнулась хозяйка дома. Она подбежала к несчастной и при первом взгляде на нее ахнула:
— Боже! Это же Томаса… Эдувигес! — позвала она, и кормилица, тяжело переваливаясь, пересекла газон и, наклонившись над лежащей на земле плохо одетой женщиной, убедилась, что хозяйка права: это несомненно была Томаса, только постаревшая, совершенно разбитая и почему-то вся в синяках.
Томасу перенесли в дом. Она не узнавала ни Паулетту, ни кормилицу.
— По-моему, она потеряла рассудок, — сокрушенно предположила Эдувигес.
— Или память, — сказала Паулетта. — С ней явно что-то стряслось… Томаса, это я, Паулетта, мать Розы. Где она? Где Роза?
Но Томаса смотрела нее отсутствующим взором и не произносила ни слова.
— Судьба продолжает играть с тобой, дочка, — сказала Эдувигес, ласково погладив руку Паулетты.
Паулетта распорядилась немедленно вызвать врача.
Лиценциат Роблес сомневался, что сможет спокойно поговорить с Кандидой в доме Линаресов. Она была в состоянии, когда разговор мог пойти на повышенных тонах и привлек бы к себе внимание кого-либо из домашних. Это не входило в его планы. Он пригласил Кандиду в ресторан. Это тоже было не лучшее место, если учесть ее самочувствие, но выбора не было.
За десертом он спросил, зачем она рассказала брату о своей беременности. Она начала оправдываться, говоря, что она в растерянности, что советоваться с Дульсиной не может, что Рохелио относится к ней как к чужой, а тут подвернулся Рикардо, ну и…
— И ты сказала ему, чтобы он потребовал от меня жениться на тебе?
— Как? Разве он говорил с тобой?!
— Не просто говорил, а угрожал. Кандида смотрела в сторону.
— Вообще-то говоря, жениться на мне с твоей стороны было бы самым естественным.
— Но я не собираюсь на тебе жениться! Кандида перевела глаза на него.
— Как?! Значит, ты все время обманывал меня?
— Просто я не рожден для семейной жизни.
— Но у меня будет ребенок от тебя!
Федерико медленно и непреклонно проговорил, что, как бы ему ни угрожали, он ни на ком не собирается жениться. И пусть Кандида говорит потише: на них уже смотрят.
— Пусть смотрят! — Кандида уже не управляла собой. Роблес решил использовать последний шанс:
— А почему ты с такой категоричностью заявляешь, что у тебя будет ребенок? Это ведь совсем не обязательно…
Но Кандида, поняв, что ей внушают мысль об аборте, пришла в страшный гнев. Хотя внешне она стала даже спокойнее.
Со всей решительностью она отвергла этот выход, который считала аморальным, и сказала, чтобы Роблес не рассчитывал, что она не совершит этот смертный грех: она будет рожать, она хочет иметь ребенка!
— В таком случае разговор закончен, — сказал Федерико и позвал официанта, чтобы рассчитаться.
Официант подошел не сразу. Кандида еще успела сказать ему несколько фраз с интонацией, которой он у нее еще не слышал.
— Клянусь памятью моей матери, что ты мне заплатишь за все зло, которое причинил мне.
И, не дожидаясь его, пошла к выходу.
— Рикардо мне угрожает, Кандида мне угрожает. Не хватает еще, чтобы мне угрожала Дульсина, — криво усмехнулся лиценциат ей вслед.
— А, это ты… Каким это ветром тебя сюда занесло, — довольно мрачно приветствовала Рикардо Сорайда, с удивлением увидев его в зале своей таверны.
— Хочу повидать Розу, — Ответил он.
Сорайда сообщила ему, что Роза не работает в таверне с того самого момента, как Рикардо объявился здесь в прошлый раз.
— Долго она у тебя работала?
— Совсем недолго. Но знал бы ты, насколько меньше народу стало здесь бывать после ее ухода! Красивая у тебя жена, многие на нее заглядывались.
— Представляю, как она тут кокетничала со всеми…
— Роза-то? Да она близко никого не подпускала!.. Нашел кокетку…
— Да ведь в таких местах, как это, кокетничать — обязанность официанток.
— У Розы такой обязанности не было. Если кто здесь и ставил на место наглецов, так это она.
— Ладно, — сказал Рикардо. — Поищу ее в другом месте.
— Помириться хочешь? — предположила Сорайда.
— Нет. Вручить уведомление о разводе, — ответил он. Сидевший рядом за столиком спиной к ним Эрнесто с радостью услышал эту фразу.
«Может быть, — подумал он, — это сделает Розу моей…»
Томаса то ли спала, то ли пребывала в бессознательном состоянии. Приехавший врач не велел тревожить ее, пока она сама не придет в себя. Когда это случилось, он попросил оставить их вдвоем…
Выйдя через некоторое время к Паулетте, врач сообщил, что больная назвала ему свое имя — «Томаса», но когда он объяснил ей, что она находится в доме сеньоры Паулетты, она с недоумением спросила, кто такая Паулетта. По мнению врача, Томаса скорее всего угодила в аварию. Сказать что-либо точнее он не мог.
Во всяком случае, диагноз он поставил со всей определенностью: амнезия, потеря памяти. Она не помнит, что с ней произошло, не помнит, где живет, не помнит, как сюда попала. Единственное, что она помнит, это свое имя и еще имя какой-то Розы.
— Вы не знаете, сеньора, кто такая эта Роза?
— По-моему, знаю, — возбужденно ответила Паулетта. — Но если она спросила у вас, где Роза, не означает ли это, что она обретает память?
Врач неопределенно пожал плечами.
Рикардо с трудом нашел Розу на новом месте. Он предполагал, как она встретит его, и не ошибся. Зато попугай радостно вопил, как бы вспоминая прошлые счастливые посещения своего тезки: