- Ты забыл добавить - великий князь, - грозно напомнил Дондук-Даши.
- Да, великий князь, - поправился командир. - Прости, великий князь, но я спешу. Вели своим воинам пропустить меня.
- Вот что, десятник... - с расстановкой произнес князь. - Отпусти моего гостя и убирайся с миром. Не играй с огнем.
- Не могу, великий князь. Приказ...
- Назови мне того, кто отдал тебе такой приказ! Или он так труслив, что велел не открывать никому его имени?
- Ты прекрасно знаешь, кому подчиняется... - начал было командир.
- Слушай, десятник, - ты, я вижу, совсем поглупел от страха?! сатанея, вскричал князь. - Ты помнишь, с кем говоришь?
- Помню, великий князь...
- Тогда вспомни еще, как изменчива благосклонность судьбы, десятник! Ничто не вечно в Нижнем Мире! Две ночи назад я мог бы стать Повелителем, помни об этом, десятник...
- Но ты им не стал, - дерзко прервал вельможу командир. - И поэтому не можешь мне приказывать...
- Ах ты, собака! - Гневный возглас князя завершился сочным ударом плетью. - Вот тебе, скотина!
- Ав-ва! - по-звериному взвыл ударенный командир. Зловеще лязгнули выхватываемые из ножен клинки, пленников бросили наземь - руки стали нужны, гвардейцы мгновенно выстроили боевой полукруг.
- Ты умрешь, трусливая скотина, - прошипел князь и рявкнул: - Ата!44
Лязг сабель, выхваченных воинами князя, как минимум, втрое превосходил по силе звучания изготовку к бою гвардейцев хана. Несколько мгновений, растянувшихся в вечность, слышно было натужное дыхание множества глоток, затем люди князя дружно бросились на гвардейцев.
И закипела кровавая карусель сечи, особенно страшная в неразберихе рассветного полумрака.
- Уралан!!! - дико ревел командир стражи, перекрывая лязг стали и азартные вскрики воинов. - Уралан!!!Гвардия - ко мне!!! Ко мне!!! Именем Повелителя!!!
- Прощай, братка, - простонал Никита. - Засекут, как баранов!
- Не боись, Никита! - Бокта, оттолкнувшись свободными от пут ногами, рывком извернулся так, чтобы оказаться поверх побратима. - Не засекут! Они меня беречь будут! Я им нонче всем нужен!
- Уралан!!! Уралан!!! - послышался со стороны ханской Ставки многоголосый боевой клич, подкрепленный мерным рокотом сотен кованых конских копыт.
- Сейчас дядька отступит! - жарко крикнул в ухо побратима Бокта. Мудрый воин не станет сражаться с десятикратно превосходящим противником! Шевели ногами - откатимся подале, не то стопчут...
Так и получилось: вечно живущий на чужбине в аманатах, Бокта тем не менее прекрасно знал характер и повадки своих родичей.
Воины Дондук-Даши, не дотерзав удивительно стойко обороняющуюся дюжину конвоиров, дружно развернулись и галопом припустили через свой лагерь, топча метущихся челядинцев и обрезая на ходу поводья стоящих у коновязей заводных лошадей. К моменту, когда подоспели гвардейцы, отряд князя растворился в полумраке просыпающейся Степи.
Роскошный шатер, белые юрты вельмож, кибитки и прочий скарб достался ханской гвардии. Челядинцы князя, брошенные на произвол судьбы своим господином, в этот же день были казнены по обвинению в государственной . измене.
Из дюжины, пришедшей произвести арест, в живых остались лишь пятеро, из которых трое вскоре умерли от тяжелых ран. То было удивительно, но вполне объяснимо: помогло, что воины князя не имели возможности впотьмах использовать стрелы и только рубились саблями.
Вновь назначенный командир ханской стражи, дравшийся храбрее других и не искавший спасения от вражьих клинков за спинами своих солдат, тем не менее остался невредим. Он с честью выполнил возложенную на него задачу, и даже более чем требовалось: не просто арестовал нуж
ных людей, но и спровоцировал столкновение с основным претендентом на престол.
Теперь князь был виноват в том, что первым напал на ханскую гвардию, что приравнивалось к тяжкому государственному преступлению, а царица была избавлена от крайне неприятной необходимости объясняться с влиятельным родичем своего покойного мужа по поводу неправомерного ареста гостей, пребывавших под его высоким покровительством...
...В слободской арестной избе (читай - на гауптвахте) как Бокте, так и Никите доводилось сиживать не раз: то за озорство молодецкое, несовместимое со строгостью службы государевой, то за нерадение в воинском учении, выражавшееся в нежелании муштровать ненужные мелкие приемы, которые у них обоих получались с первого разу.
- Те аресты за отдых были, - оценил Никита на второй день сидения в яме. - Чисто, сухо, по нужде водили, кормили раз в день...
Яма была глубокой - аршинов в пять, и узкой: сидели плечом к плечу, играли мышцами, чтоб согреться, когда затекали ноги, толклись по кругу.
От сырости и ночного холода у обоих воспалились раны, полученные при пленении, а у более сильно битого Никиты был жар. Хорошо, гвардейцы скинули две драные овчины - кутались как могли. Видно, был приказ хранить жизнь пленникам - а то б не дали овчины, больно злы были гвардейцы на охальных гостей, которые сами убили двоих из них и стали причиной гибели многих. Пищи не давали, раз в день спускали кувшин с солоноватой водой, что пахла нечисто: неизвестно, что гвардейцы с этим кувшином делали.
Пленников крепко выручала воинская выучка да пластунская закалка: обычные люди, накануне так крепко битые, наверняка бы померли в той стылой ямище.
- Ништо, не помрем, - сквозь зубы бормотал Бок-та. - Скоро достанут...
Никита, пересиливая лихорадочный озноб, мелко кивал: правильно, братка, не были б нужны, давно б убили...
Опять оказался прав Бокта. Достали их на третьи сутки. Отодвинули лежавшие поверх ямы сбитые накрест клиньями бревна, спустили веревку, вытянули, завязали руки сзади, потащили к ханскому шатру.
В сам шатер не впустили: царица вышла на улицу, кутаясь в нежно выделанную мерлушковую накидку, присела на подставленный командиром стражи колченогий стульчик с позолотой.
- Ты невинен, Бокта, - по-русски заговорила Джан, с напускной ласковостью глядя на коленопреклоненных пленников. - Когда вас со слободы брали, нашего воина убил твой побратим. Когда вдругорядь вас брали, опять он убил воина...
- Почто ж его держишь, ваше величество? - выстукивая зубами дробь, поспешно спросил Никита. - Убейте меня, его отпустите. Я во всем виноват, мне и ответ держать!