Оказалось, что зовут вовсе не лейтенанта. Посланцы царицы передали, что просят в гости именно сенатора, Андрея Ивановича Ушакова.
— Как прознала? — не на шутку удивился Андрей Иванович. — Дозорные калмыки, что с обозом шли? Так в лицо не знают, имя не называлось всю дорогу… То ли сболтнул кто из гвардейцев ненароком? Аи, чертовы дети! Ужо вернемся — шкуру со всех спущу!
Присутствовавший Кудрин вмиг позеленел ликом: сказанное сладким голосом запросто могло оказаться не только лишь сочным словцом. Ежели страшный старик не забудет да по прибытии дознание проведет, в ходе которого выявится, что кто-то из подначальных лейтенанту гвардейцев сболтнул лишнее в дороге… Черт с ней, со шкурой болтуна, — но ведь шкура-то ему подчинена, Кудрину! Эх и несладко придется Егорке!
— Ладно, вели лошадей подавать, — распорядился Ушаков. — Сундук раскрой, достань соболей — поднесем. Писаря загони на вышку — пускай высмотрит все как следует, да к вечеру схему Ставки чтоб нарисовал. Выбери десяток для почету, одень почище, сам прихорошись — к царице, чай, едете, не к дружкам в слободу…
Пока гуляли верхами через Ставку, Андрей Иванович еще раз осмотрелся — уже основательнее. Первое впечатление подтвердилось: неладно было что-то в государстве степном. Тихо, безлюдно, серо, стыло… ни тебе детского смеха, ни веселых сборищ праздной знати — как будто попали в выморочный град. Только ханские гвардейцы вольно шатаются промеж юрт да трупы казненных стынут на ветру…
— Хоть бы прибрали, что ли, — сплюнул Ушаков. — Кого пугать-то? Все свои, и так знают, почем фунт лиха…
Огромный ханский шатер, окруженный точными своими копиями гораздо меньших размеров, поражал роскошью и праздничным великолепием, особенно бросавшимся в глаза на фоне серой убогости войлочных жилищ челяди и воинов. Парча, бархат, шитые золотом занавески, шелковые портьеры, делившие шатер на залы, обилие персидских ковров, колченогой турецкой утвари для сидения и лежания, стеллажи и этажерки с красивыми побрякушками, крытые черным муаром зеркала — до сорока девяти дней печаль по безвременно почившему хану…
Внутри шатра, несмотря на огромную площадь, было жарко и чудно ароматно: дымом не пахло. Челядинцы грели на улице медные котлы, наполненные булыгами, наскоро отскребали сажу и таскали поочередно в ханские апартаменты, чтоб царица с маленьким ханом не мерзли. Повсюду тлели благовония, насыщавшие парадную залу сладкими ароматами Востока, где-то за занавеской нежно играла лютня, под бархатными сводами порхали разноцветные попугайчики, невозбранно гадившие на ковры и безбоязненно садившиеся на головы придворных красавиц, ткавших бисером.
— Спасибо, Андрей Иваныч, — попросту поблагодарила царица, приняв поднесенных соболей и выслушав длинное приветственное славословие сенатора. — Почто сразу не сказался, как прибыл?
— Не хотел беспокоить тебя, о прекраснейшая из прекрасных, — от души польстил Андрей Иванович — не достигшая тридцатилетия женщина и в самом деле была удивительно хороша собой: сердце любого мужчины, чей взор посмел коснуться Джан, пускалось галопом, подобно породистому ахалтекинцу. Одно слово — черкешенка! — Я по делам государевым, которы тебе скушны и неинтересны. Решил бы их с твоими чиновниками, тебя не обременяя…
— Ничего, нам все интересно. Прости, хан отдыхает…Так что придется тебе со старой девой о делах говорить — не взыщи…
Царица двумя мановениями прелестной ручки распорядилась: все лишние тотчас же убрались вон, а две пожилые горянки, закутанные с ног до головы в черные одежды, притащили широкий низенький дастархан с разнообразными засахаренными фруктами и отдельно накрыли кофейный столик (после турецкого похода хан ввел при дворе обычай кофепития — пока что никто переиначивать не посмел, рано).
“Правильно сказывали доносчики, — оценил поведение вдовы Андрей Иванович. — Красива, хитра, упорна, коварна — все при ней. Когда с гор привезли, только по-своему говорила. Одиннадцать лет прошло — по перинам не валялась, царствовать готовилась упорно. Теперь по-русски глаголит без акцента, да так складно, что дьяку впору, говорят, калмыцкий так же хорошо знает, монгольские и тюркские письмена разбирает, грамоте разумеет и книги без разбору чтет, а которые и на немецком…
Дала понять, что хан — кукла, всеми делами управляет она лично… Зачем же, красавица, людишек-то губишь без разбору? Почто бесчинствуешь со своим же народом, которым править тебе до того, как сын повзрослеет или как иначе Судьба не вмешается?”