— Ты забыл добавить — великий князь, — грозно напомнил Дондук-Даши.
— Да, великий князь, — поправился командир. — Прости, великий князь, — но я спешу. Вели своим воинам пропустить меня.
— Вот что, десятник… — с расстановкой произнес князь. — Отпусти моего гостя и убирайся с миром. Не играй с огнем.
— Не могу, великий князь. Приказ…
— Назови мне того, кто отдал тебе такой приказ! Или он так труслив, что велел не открывать никому его имени?
— Ты прекрасно знаешь, кому подчиняется… — начал было командир.
— Слушай, десятник, — ты, я вижу, совсем поглупел от страха?! — сатанея, вскричал князь. — Ты помнишь, с кем говоришь?
— Помню, великий князь…
— Тогда вспомни еще, как изменчива благосклонность судьбы, десятник! Ничто не вечно в Нижнем Мире! Две ночи назад я мог бы стать Повелителем, помни об этом, десятник…
— Но ты им не стал, — дерзко прервал вельможу командир. — И поэтому не можешь мне приказывать…
— Ах ты, собака! — Гневный возглас князя завершился сочным ударом плетью. — Вот тебе, скотина!
— Ав-ва! — по-звериному взвыл ударенный командир. Зловеще лязгнули выхватываемые из ножен клинки, пленников бросили наземь — руки стали нужны, гвардейцы мгновенно выстроили боевой полукруг.
— Ты умрешь, трусливая скотина, — прошипел князь и рявкнул: — Ата!<Ата — короткая боевая команда. >
Лязг сабель, выхваченных воинами князя, как минимум, втрое превосходил по силе звучания изготовку к бою гвардейцев хана. Несколько мгновений, растянувшихся в вечность, слышно было натужное дыхание множества глоток, затем люди князя дружно бросились на гвардейцев.
И закипела кровавая карусель сечи, особенно страшная в неразберихе рассветного полумрака.
— Уралан!!! — дико ревел командир стражи, перекрывая лязг стали и азартные вскрики воинов. — Уралан!!!Гвардия — ко мне!!! Ко мне!!! Именем Повелителя!!!
— Прощай, братка, — простонал Никита. — Засекут, как баранов!
— Не боись, Никита! — Бокта, оттолкнувшись свободными от пут ногами, рывком извернулся так, чтобы оказаться поверх побратима. — Не засекут! Они меня беречь будут! Я им нонче всем нужен!
— Уралан!!! Уралан!!! — послышался со стороны ханской Ставки многоголосый боевой клич, подкрепленный мерным рокотом сотен кованых конских копыт.
— Сейчас дядька отступит! — жарко крикнул в ухо побратима Бокта. — Мудрый воин не станет сражаться с десятикратно превосходящим противником! Шевели ногами — откатимся подале, не то стопчут…
Так и получилось: вечно живущий на чужбине в аманатах, Бокта тем не менее прекрасно знал характер и повадки своих родичей.
Воины Дондук-Даши, не дотерзав удивительно стойко обороняющуюся дюжину конвоиров, дружно развернулись и галопом припустили через свой лагерь, топча метущихся челядинцев и обрезая на ходу поводья стоящих у коновязей заводных лошадей. К моменту, когда подоспели гвардейцы, отряд князя растворился в полумраке просыпающейся Степи.
Роскошный шатер, белые юрты вельмож, кибитки и прочий скарб достался ханской гвардии. Челядинцы князя, брошенные на произвол судьбы своим господином, в этот же день были казнены по обвинению в государственной. измене.
Из дюжины, пришедшей произвести арест, в живых остались лишь пятеро, из которых трое вскоре умерли от тяжелых ран. То было удивительно, но вполне объяснимо: помогло, что воины князя не имели возможности впотьмах использовать стрелы и только рубились саблями.
Вновь назначенный командир ханской стражи, дравшийся храбрее других и не искавший спасения от вражьих клинков за спинами своих солдат, тем не менее остался невредим. Он с честью выполнил возложенную на него задачу, и даже более чем требовалось: не просто арестовал нуж-
ных людей, но и спровоцировал столкновение с основным претендентом на престол.
Теперь князь был виноват в том, что первым напал на ханскую гвардию, что приравнивалось к тяжкому государственному преступлению, а царица была избавлена от крайне неприятной необходимости объясняться с влиятельным родичем своего покойного мужа по поводу неправомерного ареста гостей, пребывавших под его высоким покровительством…
…В слободской арестной избе (читай — на гауптвахте) как Бокте, так и Никите доводилось сиживать не раз: то за озорство молодецкое, несовместимое со строгостью службы государевой, то за нерадение в воинском учении, выражавшееся в нежелании муштровать ненужные мелкие приемы, которые у них обоих получались с первого разу.