— Ты ждешь от нас какой-то помощи, Дикки? — прищурив маленькие глазки, заговорил Тофер, со злобой глядя на соседа. — Вы же сами по себе… Вот и выкручивайтесь сами!
— Лим, каждый из вас тоже сам по себе, — вступилась Эйприл, повышая голос с каждым новым словом, — но все же мы живем на одних улицах и делим один двор.
— Вот мы да, мы гуляем в одном дворе! А где гуляете вы, никто не знает, Вудуорт… К тому же у тебя есть брат, который бьет всех и вся за тебя. Вот втроем и разбирайтесь с Чокнутым.
— Он точно меня не оставит одну! И тем более Дикен. А вы…
— Уил. Ты всегда был умнее их всех, неужели не понимаешь? — снова заговорил Дикен, спрыгивая со своей трибуны. — Это же честь наших улиц. Потом Чак и вся его шайка будет с гордостью рассказывать, как побила Первые дубы! — Дикен замолчал и по очереди оглядел всех присутствующих. — А вообще… А вообще знаете, отлично, идите все к черту! Если захотим, справимся и втроем. Я что-нибудь придумаю… Значит отстоим свой район как есть! А вы… А вы сидите дома.
— Ой ну надо же! — на распев произнес Тофер, гордо скрещивая руки на груди. — Дружище, не твое дело где будем мы… И спрячь трость, тебе не идет! Пойдемте, народ…
После этих слов вся компания, как молчаливые коровы, поплелась за своим пастухом. Только Уильям, уходя, обернулся, бросая понимающий взгляд на двух друзей. Дикен видел это краем глаза, но, не подав виду, уселся с Эйприл на поваленное дерево и о чем-то увлеченно заговорил.
— Мы не справимся втроем, — помрачнев, признала Эйприл.
Следующий час, уже в кромешной темноте, они со смехом мечтали о дальнейшей жизни, позабыв о случившемся. Мечтали о том, как все такими же детьми они будут расследовать великие дела, жить в своем доме, где-нибудь в Лондоне. Там будет огромная лаборатория, мастерская с изобретениями и множество забав. По вечерам они будут выдумывать новые дела или разгадывать какой-нибудь интереснейший шифр.
Но этот вечер, по воле случая, должен был стать роковым в жизни Дикена. Может показаться, что ничего в этом плохого и нет, но с тех самых пор, он действительно навсегда потерял покой.
— Да уж, Эйп, — устало протянул Дикен, растянувшись на бревне и положив голову на ее колени, — ну и устроил же я сегодня театр… Дурак! Ясно как день, что они не захотят помогать нам. Надеюсь, я не вспомню завтра этот вечер…
— Да ладно тебе. Зато, может, им станет стыдно… Неужели эль так ударил тебе в голову, что ты забудешь все сказанное?
— Надеюсь, Эйп, надеюсь! — произнося эти слова, Дикен даже не подозревал, какую ошибку он совершает.
— Ха-ха, не знала еще про тебя такого, — с улыбкой говорила она, но ее голос странно дрожал. — Дикен?.. Ты же не забыл наш язык-наоборот? Ну, про то, что «ты мой худший враг» и прочее…
— Никогда не забуду, — ухмыльнулся он. — Так что давай молчать!
— Я и так молчу, — отвечала она, — молчу, молчу, молчу! Небо желтое…
— Еще какое желтое! И звезды синие, блеклые.
— Я тут не хотела промолчать тебе ни о чем, — еле внятно начала она, переворачивая в голове практически каждое слово, — мне не кажется…
— То есть, кажется? — уточнил он.
Эйприл вела себя странно. Она смерила друга серьезным взглядом, посмотрела на силуэт высокого дерева на ночном небе и снова заговорила.
— Мне точно НЕ кажется, что я ненавижу тебя! Очень-очень сильно ненавижу… Я даже не уверена в том.
Дикен знал лишь одно самое большое противопоставление ненависти — любовь. Поэтому он понял ее. Понял каждое слово-наоборот. Все остальное уже проносилось мимо его ушей и внимания. Может эль давно сморил его, и он спит. Нет. Последняя фраза Эйприл пролетала в его голове сотни и тысячи раз.
Продолжая лежать на ее коленях, он закрыл глаза. Подобные признания уже бывали в его жизни, только не языком-наоборот, и он никогда не верил им, как и в саму «ненависть». Однако это было самым искренним, самым настоящим, трогательным и одновременно ужасным признанием за всю его жизнь. Что такое? Теперь и МЕЖДУ НИМИ внезапно возникла Она. Кто Она такая? Зачем пришла? И почему он сам не способен на такую же дружбу с Ней, как и Эйприл. Теперь по миру, принадлежащему только Дикену и Эйприл, ходила еще одна душа, и имя этой душе было — Любовь. Это стало первой вещью, которую умела делать Эйприл, но не умел делать он… Он не мог любить! И не хотел. Эйприл была для него самым бесценным, самым лучшим и самым нужным. Она была частью его самого… И он ни в коем случае не хотел бы делить своего лучшего друга, свое все, с незнакомкой — Любовью.