— А другие вещи, думаешь, идут по своей цене?
— Получается, вы все обманываете друг друга! А если случится беда?
— Не беспокойся понапрасну. Никто никогда не видел, чтобы я обменивал книги, а уж тем более — продавал их.
— Ну, а если кто-то из тех, кому ты доверяешь, подведет тебя?
— Как же можно меня подвести, если ничего недозволенного я не делаю — контрабандой не занимаюсь, дубленки не перепродаю, джинсами не спекулирую. Я работаю с книгами, и за это мне платят зарплату. Работаю разумно и имею полное право кое-что оставить для себя, и еще учти, хорошую книгу человек всегда может продать в букинистическом магазине, с разрешения государства, заметь себе. А там она стоит раза в три, а то и в семь дороже. Могу и я это сделать?
Майсарат ничего не ответила. Все это было логичным и правильным. Но сомнения оставались. Нет, он все-таки не захотел понять, о чем она говорила. Не первый раз, увы!
— Ну так, могу или не могу?
— Можешь. Ты все можешь…
— Пойми, я не такой дурак, чтобы торопиться за решетку, но зачем же жить хуже других, зачем же отказываться от своего? Знаешь нашу пословицу: «Мир — курдюк, а в середине нож, кто как сможет, тот так и отрежет».
Слезы навернулись на глаза Майсарат, и она ничего не могла с собой поделать. Она даже не понимала, почему ей так хочется плакать. Наверное, от того, что они с Умалатом не могут понять друг друга.
Умалат же почувствовал нежность к жене, наивной и простодушной, словно ребенок. И прежде чем опять заснуть, он поцеловал ее и ласково погладил по голове.
Майсарат работала участковым врачом в районной поликлинике и раз в месяц дежурила в терапевтическом отделении городской больницы. Возможно, характеры во время болезни проявляются особенно отчетливо, как бы освобождаясь от рамок, сдерживающих человека в привычной жизни. По крайней мере, Майсарат привыкла сталкиваться с людьми самыми разными. Среди них были люди огромного мужества и трусливые паникеры, легкомысленные, капризные, истеричные, терпеливые, мнительные… Майсарат привыкла быть одинаково ровной со всеми. Но привыкла, уходя, оставлять в больнице все свои заботы и беспокойства. И вот недавно, в очередное дежурство, она встретила женщину, заставившую ее задуматься о себе, о некоторых вещах, которые прежде ей не приходили в голову.
Этой тяжело больной женщине, можно сказать, обреченной, было не больше сорока пяти лет, и у нее было двое детей. К ней пускали посетителей только с разрешения дежурного врача. Вечером в кабинет к Майсарат ввалилась тяжело дышащая толстуха в красном пестром платье, с демонстративной, как подумала тогда Майсарат, косметикой на лице. В руках — красные гвоздики, молодежная белая сумка на длинном ремне. Бедняга уродовала себя, сама того не донимая. Ярко накрашенные глаза и нарумяненные щеки старили ее, делали смешной. Но держалась она уверенно и, видимо, чувствовала себя неотразимой.
Любезно поздоровавшись с Майсарат и извинившись, что пришла в неприемное время, она поспешила представиться:
— Я, золотко мое, активистка нашего ателье мод. Пришла по заданию месткома. Мы с Полиной вместе работали. Она была душой коллектива…
— Какая Полина, о ком вы? — перебила ее Майсарат.
— Да Спиридонова, у вас лежит.
— А что, больная от вас уволилась? — с вызовом спросила Майсарат, захлопнув папку с историей болезни, которую она до этого просматривала.
— Нет, конечно, но ведь мы знаем… — Посетительница осеклась, заметив, как изменилось лицо врача.
— Что вы знаете?
Женщина заговорщицки улыбнулась Майсарат: зачем, мол, мы с вами будем церемонии разводить, ясно: она не жилец.
У Майсарат от волнения сердце застучало где-то в горле. Ей хотелось вытолкать активистку за дверь и запретить ей вообще подходить к больнице. Может быть, она бы не сдержалась и наговорила толстухе лишнего, но в это время в кабинет вошла студентка-практикантка и что-то спросила у нее. Майсарат ответила ей невнятно, но девушка вроде бы все поняла и, улыбнувшись, вышла. За это время Майсарат взяла себя в руки.
— Я передам больной цветы и пожелания коллектива поскорее поправиться, — сказала она. — Думаю, ей это будет приятно. Но вас я в палату пустить не могу, и не просите.
Майсарат самой понравилось, как спокойно и с достоинством она это сказала.
— Вы уж меня простите, если я что не так сказала, — запоздало повинилась женщина. — Обещаю вам там не говорить ничего лишнего. Я бы очень хотела сама повидать Полину. Да и что подумают на работе, если узнают, что я до нее не дошла?
— Ну, если вы волнуетесь из-за этого, то обещаю вам ничего не рассказывать вашим сослуживцам.