Когда я выхожу в успокаивающую пастельную залу кафе, Сэнди замирает, и её рот с фиолетовой помадой расплывается в усмешке.
— Ну и сияешь же ты.
Я стряхиваю блестки с плеч.
— Всё что угодно лучше, чем катастрофа с медом и малиновым сиропом на прошлой неделе. Я больше не надену костюм Тигры — в нем я выгляжу как жертва преступления.
Сэнди смеется, и её короткий обесцвеченный ирокез забавно подпрыгивает. Она кивает в сторону комнаты для праздников:
— По шкале от одного до десяти, насколько всё плохо?
— Уверенная шестерка, — отвечаю я. — Бывало и хуже. За час управлюсь.
Обычно Сэнди помогает мне закрывать кафе по субботам: она прибирает основной зал, а я — радужную комнату. Но сегодня у неё свидание, и я знаю, как ей не терпится уйти.
— Ты уверена, что…
— Уверена. — Я подталкиваю её к двери. — Иди празднуй свои «свободные и шальные тридцать три».
— Тебе придется придумать новую рифму к моему следующему дню рождения, — ворчит Сэнди, морща нос. — Надеюсь, это не будет «бедная и одинокая в тридцать четыре».
Я фыркаю:
— Даже не пытайся мне это втереть, я видела твой годовой оборот. И мы обе знаем, что Синь от тебя без ума. Ты могла бы идти под венец хоть завтра, если бы только сказала «да».
— Я слишком молода для замужества.
Я выразительно выгибаю бровь.
Сэнди хмурится и поправляет:
— Слишком молода душой.
Об этом мы спорили уже сотню раз, так что я просто говорю:
— Иди, а то я сейчас сама уйду, и будешь убираться здесь до утра.
Её лицо смягчается в улыбке:
— Ты слишком добра ко мне, Чарли. Лучший работник, который у меня когда-либо был.
— Не стесняйся прибавить мне зарплату, — замечаю я, лишь наполовину в шутку.
Она усмехается и открывает дверь, но на пороге оборачивается, и её взгляд становится серьезным.
— Когда-нибудь мы всё-таки поговорим о том, что тебе пора увольняться и отправляться покорять мир. Ты не можешь оставаться здесь вечно, херувимчик. Я тебе не позволю.
Прежде чем я успеваю ответить, как сильно я «жду» этого разговора, она исчезает за дверью, оставляя меня наедине с неприятным холодком внутри.
Я знаю, что Сэнди желает мне добра, но терпеть не могу, когда меня заставляют думать о будущем. Когда-то у меня всё было распланировано: я закончу школу, мы с Эмбер проведем год, путешествуя с рюкзаками, а потом уедем из нашего маленького городка в большой город — Сидней, Мельбурн или Брисбен были в топе списка. Она пойдет на актерский, я — на какой-нибудь подходящий курс, мы будем жить вместе и наслаждаться студенческой жизнью, после чего, как метко выразилась Сэнди, отправимся покорять мир.
Но жизнь распорядилась иначе, пустив наши идеальные планы под откос.
Сначала обстоятельства Эмбер поставили наше будущее на паузу.
Потом — мои.
Мы обе взяли академический год после выпуска, но вместо путешествий я раскладываю мороженое по шарикам и пытаюсь склеить осколки собственного «я», пока Эмбер проходит подготовительные курсы, чтобы наверстать пропущенное в школе. До конца года осталось всего три месяца, и я знаю, что нужно принимать решения, но просто не могу заставить себя это сделать.
Потому что это будет означать, что я готова двигаться дальше. А я не готова.
И прямо сейчас я не представляю, буду ли готова хоть когда-нибудь.
На этой жалкой мысли в дверь кафе стучат. Эмбер машет мне через стекло. Даже когда Сэнди закрывает кафе вместе со мной, Эмбер часто заглядывает к нам, болтая без умолку и дегустируя новые вкусы. Она никогда не помогает с уборкой, но развлекает себя тем, что сидит у стойки и подгоняет меня, чтобы я заканчивала быстрее — благослови её бог.
Я не против: с ней время летит незаметно. У неё всегда наготове какая-нибудь позитивная история о прошедшем дне, даже если это всего лишь рассказ о поисках потерянной резинки для волос.
Однако сегодня на её лице застыло выражение, которого я не видела уже давно — смесь грусти и смирения в сочетании с изрядной долей решимости. Это пугает меня настолько, что я едва не спотыкаюсь о табурет, спеша открыть дверь.
— Что случилось? Что не так? — спрашиваю я.
Я лихорадочно осматриваю её: она не выглядит усталой или бледной, глаза блестят здоровьем, несмотря на плещущиеся в них эмоции.
Последний раз я видела её такой в худший день её жизни и второй по счету худший — моей. В день, когда Эмбер сказали, что у неё лейкемия. Нам было по четырнадцать, и никто не знал, исполнится ли ей когда-нибудь пятнадцать.