Я сжимаю челюсти и смотрю в окно, но затем смысл последних слов доходит до меня.
— Они не… — голос охрип, поэтому я откашливаюсь и пробую снова. — Только угрожают? Значит, контракт еще не расторгнут?
Гейб делает долгий глоток кофе:
— Пока нет.
Из меня вырывается шумный вздох, но облегчение длится недолго.
— Но дела плохи, парень.
Его мягкий тон бьет по мне сильнее всего — я осознаю всю серьезность ситуации. Именно поэтому, и еще потому, что карьера — это всё, что у меня есть, я расправляю плечи и спрашиваю:
— Как мне это исправить?
Что бы он ни сказал, я это сделаю. Актерство — это я сам; потерять его — всё равно что потерять душу.
Гейб снова отпивает кофе и заявляет:
— Нам нужно очистить твой имидж.
Я хмурюсь: это и так очевидно.
Но он добавляет:
— И у нас есть всего две недели.
Сердце пропускает удар.
— Две недели?
Гейб кивает и, отставив кофе, берет со столика планшет.
— Вэл пыталась воззвать к продюсерам, пока тебя не было…
В его устах это звучит как отпуск, а не принудительное лечение в рехабе и общественные работы — хотя и то, и другое было лишь легким испугом по сравнению с тем, что могло бы быть.
— …но они рвутся начать съемки. Если им придется проводить рекаст, это нужно было сделать еще вчера. Фортнит — это максимум, что она смогла выторговать. Но она предупредила: тебе придется сотворить почти чудо, чтобы убедить их оставить тебя в проекте.
Я наклоняюсь вперед и закрываю лицо руками. Валентина Мартинес — режиссер «Войны Титана» — одна из моих главных сторонниц. Именно благодаря ей я получил роль в фильме, который пресса уже называет «картиной десятилетия», хотя он еще на стадии пре-продакшена. Вэл плевать на сплетни, ей важна лишь творческая концепция. Говорят, она один раз взглянула на мои пробы и потребовала, чтобы меня вернули для проверки «химии» с исполнительницей главной женской роли. Тогда я не знал, что был единственным актером, которого Вэл лично позвала на повторный кастинг. Она видела во мне Титана Вульфа с самого начала. Если я потеряю роль, она будет раздавлена почти так же сильно, как я.
Но только «почти».
— У них есть предложения… как именно я должен «доказать» себя? — спрашиваю я, спотыкаясь на словах. Как показать, что я не тот человек, которым меня считает весь мир?
— Ничего конкретного, — отвечает Гейб, листая что-то в планшете. — Но мы с Вэл долго говорили об этом и… — Он стучит по экрану и снова смотрит на меня. — У нее есть идея.
По его жесту я перевожу взгляд на стену, где висит телевизор. Заставка с набегающими на берег волнами сменяется видеозаписью: подросток сидит на синем диване и смеется над словами интервьюера. Звук выключен, но я помню тот день как вчерашний.
Мальчик на экране — это я, четыре года назад. Пресс-тур в поддержку вторых «Потерянных наследников». Мне только исполнилось четырнадцать, и после успеха первой части меня звали на все главные ток-шоу мира.
Я не могу оторвать глаз от экрана. Поверить не могу, каким невинным я тогда казался. Каким… правильным. Странно смотреть на самого себя; приходится воспринимать того паренька как кого-то другого. Как ребенка, который влюбляет в себя аудиторию одним движением своих необычных серебристых волос и вовремя присланным в камеру подмигиванием ярко-голубых глаз. Мне хочется хмыкнуть, глядя на его попытки очаровать зрителей, но я сдерживаюсь. Частично из-за того, что чувствую на себе пристальный взгляд Гейба, частично из-за того, что слишком занят, подавляя рой нахлынувших чувств. Глупо завидовать самому себе, но именно это я сейчас и чувствую.
— Нам нужно вернуть тебя к этому состоянию, — тихо говорит Гейб. — Или к его более взрослой, зрелой версии. — Он ставит видео на паузу. Мое четырнадцатилетнее «я» улыбается так ярко, что способно растопить сердца по всему земному шару. — Нам нужно заново поймать твою человеческую сторону. Невинность, искренность, ту врожденную доброту, за которую люди тебя полюбили. Вот что мы должны показать. Мы хотим, чтобы они снова увидели тебя, а не «Зандера Руна: плохого парня Голливуда».