Отец сказал: «Даже капиталистический президент может за одну ночь стать обычным гражданином. Хорошо, когда тебе не дают постоянной власти. Иначе чиновники будут ею злоупотреблять». Затем он извинился передо мной, что вел себя в семье как диктатор: «Вы словно поющие цикады, смолкшие от холодного ветра. Хорошо, что вас, молодежь, призывают бунтовать против нас, старшего поколения». Он добавил, обращаясь и ко мне, и к себе самому: «Думаю, что работников вроде меня критикуют совершенно правильно — нам не помешают трудности и даже в какой–то степени потеря лица».
Эта была еще одна неловкая попытка родителей принять «культурную революцию». Их не пугала перспектива утратить свое привилегированное положение — напротив, они пытались видеть в этом перемену к лучшему.
Наступил 1967 год. «Культурная революция» вдруг резко прибавила обороты. На первой ее стадии, в ходе движения хунвэйбинов, была установлена атмосфера террора. Теперь Мао перешел к основной своей цели — заменить «буржуазный штаб» и существующую партийную иерархию собственной системой власти. Лю Шаоци и Дэн Сяопин были официально заклеймлены и взяты под арест, та же участь постигла Тао Чжу.
9 января «Жэньминь жибао» и радио объявили, что в Шанхае, где к власти пришли бунтари–цзаофани, начался «январский штурм». Мао призвал народ по всему Китаю брать с них пример и перехватывать власть у «попутчиков капитализма».
«Бери власть (до–цюань)!» В Китае это стало заклинанием. Власть означала не влияние на политику — но власть над людьми. Помимо денег, она приносила привилегии, почет, заискивание нижестоящих и возможность отомстить. В Китае обычным людям некуда было выпустить пар. Вся страна была гигантским котлом, где скопилась огромная масса сжатого пара. Не существовало ни футбольных матчей, ни влиятельных общественных объединений, ни судебных процессов, ни даже жестких фильмов. Не представлялось возможности заявить какой бы то ни было протест против системы и ее несправедливостей, не говоря уже об устройстве демонстраций. Даже разговоры о политике — важная форма снятия стресса в большинстве обществ — находились под запретом. У подчиненных почти не было шансов ограничить произвол начальства. Зато начальство могло дать выход раздражению. Поэтому когда Мао призвал «брать власть», он нашел большую группу людей, которым хотелось кому–нибудь отомстить. Хотя власть содержала в себе опасность, она оставалась более желанной, чем бессилие, особенно для людей, лишенных власти. Теперь население восприняло эту идею так, что Мао разрешил всем и каждому захватывать власть.
Практически во всех китайских учреждениях цзаофани очень осмелели. Заметно возросла их численность. Самые разные люди — рабочие, учителя, продавцы, даже служащие правительственных организаций — начали называть себя «бунтарями». По примеру шанхайцев, они физическими мерами привели в повиновение сбитых с толку «лоялистов». Первые группы хунвэйбинов, например, в нашей школе, распадались, потому что в свое время организовывались вокруг детей высокопоставленных чиновников, теперь оказавшихся жертвами нападения цзаофаней. Некоторых таких хунвэйбинов, сопротивлявшихся новой фазе культурной революции, арестовали. «Красные охранники» избили до смерти одного из сыновей комиссара Ли за якобы произнесенные им слова против мадам Мао.
Сотрудники из отдела отца, которые его арестовывали, теперь стали цзаофанями. Товарищ Шао возглавила цзаофаней всех правительственных учреждений Сычуани вдобавок к своей должности командира их отряда в отделе отца.
Не успели цзаофани сформировать свои организации, как они тут же почти в каждом китайском учреждении распались на фракции и стали бороться за власть. Все стороны обвиняли врагов в «линии на сопротивление культурной революции» или в преданности старой партийной системе. В Чэнду многочисленные группы быстро объединились в два противостоящих блока, возглавляемые университетскими отрядами цзаофаней: более воинственный «Двадцать шестое августа» из Сычуаньского университета и сравнительно умеренный «Красный Чэнду» из университета Чэнду. За каждым из блоков стояли миллионы последователей по всей провинции. В отделе отца отряд товарища Шао относился к «Двадцать шестому августа», а их противники — в основном более умеренные люди, которых отец любил и продвигал, и которые со своей стороны любили его, — к «Красному Чэнду».
За стенами нашей территории и «Двадцать шестое августа», и «Красный Чэнду» установили громкоговорители на деревьях и столбах и оскорбляли друг друга день и ночь. Однажды вечером я услышала, что «Двадцать шестое августа» собрало сотни сторонников и атаковало фабрику–твердыню «Красного Чэнду». Они взяли в плен рабочих и пытали их, используя такие методы, как «поющие фонтаны» (раскалывали им череп, так что из него била кровь) и «пейзажи» (вырезали у них на лицах узоры). В передачах «Красного Чэнду» сообщалось, что несколько рабочих приняли мученическую смерть, спрыгнув с крыши здания. Насколько я поняла, они покончили с собой, не вынеся пыток.