— Вы же говорите, что случай трудный.
— Понимаете, дорогая, если ко мне приходит духовный лентяй и просит ему помочь, считая, что его сглазили, то я, естественно, возьму с него деньги. Он мог и не обращаться ко мне. Однако ж обратился — тогда извольте платить. А со смертельно больного врач разве будет деньги брать?
— Ну, а мне-то чем все это грозит? — хмуро спросила Лиза.
— Не все сразу, моя милая. Но опасность большая, поверьте моему опыту. Очень трудный у вас случай, деточка. Не знаю, справлюсь ли. Думаю, что да, но черт ведь может и ножку подставить. Вернее, чертовка. Подумать только, настоящая колдунья в наше время. Современная женщина. М-да. Она может и меня заметить — тогда мне точно не поздоровится. Да и настоящее колдовство я ни разу не снимала. Это настоящее, достойное дело, на которое не жаль жизнь положить. А потому про деньги более не упоминайте. Будьте здоровы, — Алиса Францевна кивнула и прикрыла глаза. Лиза тихонько выскользнула из квартиры, сбежала вниз по лестнице.
Режиссерша Марина Евгеньевна, против ожиданий, не стала ни приставать, ни оглашать вчерашний Лизин уход. Буркнула:
— Привет. Ты в порядке? Тогда иди за кулисы. Там девочки Живанши. Сам приедет только завтра, к показу, там его шеф кабины, такая рыжая дама. Разбираться будешь с ней. У них жуткий бардак. Платьев собственных не помнят, номеров не записано, да еще и приволокли своих «коров» — кто их просил!
«Коровы» — это манекенщицы. Лиза вздохнула.
— Если наши начнут опять топыриться с каждым платьем по полчаса, гони их без платьев. Прямо так, времени нет. Поняла?
«Коровы» топтались за кулисами, щебеча на французском.
— Parlez-vous francais, mademoiselle? — спросила одна из них, недовольно кривя рот. «Мадемуазель» по-французски не умела «парле» ни словечка. «Корова» презрительно отвернулась.
— Merde! Сette traductrice russe n'est pas competentе pour le defile vrai! — яростно выпалила она в сторону своих товарок. Те на мгновение смолкли.
— Переведите им, — сказала Лиза переводчице как можно тверже, — что они должны немедленно идти одеваться. Если не хотят, то пусть на репетиции пройдут прямо так. Но они не должны задерживать режиссера ни на минуту — иначе все полетит в тартарары. И скажите им, что с них возьмут штраф. Неустойку, или что там еще.
Переводчица, полная дама средних лет с белым пятном на русой торчащей челке и намалеванными синими тенями на веках, кивнула и, повернувшись к девицам, затараторила по-французски. Девицы в ответ возмущенно залопотали, но Лиза не слушала их — она уже «выгоняла» к «языку» одетых русских манекенщиц, сверяясь со списком и номерами.
— Катя, Василиса, Ильмира, Вика, Оля, Таня, Женя, Полина, Майя — все? Майя, ты первая, потом Василиса, потом Катя, остальным я скажу. Майя, при выходе на подиум немного задержись, пожалуйста.
— Постоять под логотипом?
— Да, умница.
Работа забивала голову и отвлекала от мрачных мыслей. Лиза поймала себя на том, что почти не волнуется за предстоящий показ и в то же время хочется сделать все именно так, как должно быть. Не как судьбе будет угодно, а как распорядятся они с режиссершей. И даже ужасные события стали как-то сглаживаться, отходить. Не смей, сказала себе Лиза. Не смей себя ругать. Соберись. Сосредоточься. Ты заработаешь немного денег. Отыщешь ребят. И все будет хорошо. Ты их отыщешь. Ты, и никто другой. И не забивай себе голову разными глупостями. Димка был прав — эта бабка ничего не понимает. Наплела про каких-то медведей. В субботу последний показ, значит, в понедельник надо будет съездить в Петровское, сходить в ментовку и поднажать на тех, кто занимается поисками детей. А сейчас — работать!
Манекенщицы проходили по «языку», одна за другой, в сверкающих платьях, гордо подняв причесанные головки.
— Не сутулиться! Свет на подиум! — доносилось с пульта.
Димке она сказала, что ей нужно съездить домой за вещами и за документами. На три дня. Димка немного приболел и капризничал, как капризничают только недомогающие мужчины. Надулся и ответил, что это почти предательство — бросить его на целых три дня. Просто невероятное предательство. Как она может бросить его, больного, на произвол судьбы?
— Димочка, у тебя всего-то тридцать семь и три.
— Мне так плохо. А ты еще и сбегаешь.
— Не сбегаю. Мне по делу надо. Ничего страшного, лекарства все есть.
— Ты — мое главное лекарство.
— Димочка, ну мне очень надо, понимаешь.
Вот тогда это случилось.
Димка вдруг приподнялся на локте и заорал, как бешеный:
— Ну вали, вали, ненормальная! Выдумала себе чего-то там и носится с этой выдумкой! Хватит, не могу больше, отстань ты от меня, Христа ради.