— Так что, ничего не было сказано? Ты, должно быть, чувствовала себя уязвленной.
— Было бы лучше, если бы он совсем ничего не сказал. Когда мы добрались до Ярдли Хаус, он заглушил мотор. Мои надежды воспарили лишь для того, чтобы оказаться вдребезги разбитыми. «Дорогая Прим, — сказал он, бережно взяв меня за руку. — Ты мне очень нравишься. Для меня было бы большой честью находиться рядом с такой милой, очаровательной женщиной. Мы знакомы с детства…» Какое успокоение в его словах, не находишь? — Прим нервно засмеялась. — Я полностью утратила контроль над собой. Меня подвела интуиция. В глубине души я понимала, что близкие отношения между нами невозможны. Когда он заговорил о моих глазах, я не смогла сдержать слез.
— Ты, очевидно, чувствовала себя совершенно подавленной?
— О, я успешно играла свою версию древнегреческой трагедии в течение нескольких месяцев, а потом вдруг поняла, что не случилось ничего страшного. Единственной проблемой было то, что у меня уже вошло в привычку любить его. И когда он ушел… Ты снова раскашлялась. Немедленно ложись!
Прим наотрез отказалась продолжить рассказ о своей старой любви. Вместо этого принесла зубную щетку, кружку и миску, куда я могла бы сплевывать. Когда Прим предложила ночной горшок и сказала, что не видит ничего страшного в том, чтобы вымыть его после меня, я оказала яростное сопротивление. Однако ноги отказывались подчиняться. Мне понадобилось не менее получаса, чтобы спуститься по лестнице и добраться до туалета. Тропинку в укромное место уже не заграждали кусты крапивы, а в самом туалете появились сверкающее металлическое ведро и рулон бумаги. Я вспомнила, что нужно наклониться при входе. Паучок был слишком занят. Он плел новые узоры. Я заметила, что он перебирает ножками, сидя в самом центре ажурной паутины. Когда я направила на него свет фонаря, паучок замер — притворился мертвым. Мне стало интересно: а способен ли он испытывать эмоции? Чувствовал ли он ярость, когда его многодневную работу разрушили в один миг? А может, он испытывал радость, когда муха попадала в расставленные сети, или ужас, когда птица проносилась над ним? Мне казалось абсолютно немыслимым то, что живое существо может есть, размножаться, убивать, сохраняя полное равнодушие к происходящему, повинуясь лишь могучему инстинкту.
Порыв холодного ветра прервал размышления. Я подумала о том, что нелегко будет проделать весь путь наверх, к постели. Суставы ломило от усталости. Голова кружилась. Вдруг кусты зашевелились. Капли воды с мокрых веток брызнули в лицо. В темноте рядом со мной раздался знакомый свист. Я пулей метнулась наверх.
— Что, черт побери, случилось? — Прим, которая в этот момент расправляла простыни, смотрела на меня с изумлением.
Я никак не могла отдышаться и стояла в проходе с раскрытым ртом.
— Снова этот проклятый свистун. Если это будет продолжаться, то я не доживу до старости. Какой ужас, я знаю, что он поблизости, но не вижу его!
— Наверное, это черный дрозд летел к гнезду, — предположила Прим, не глядя в мою сторону. Она возилась с моим халатом. — Это твоя ночная рубашка? — Прим держала в руке струящийся розовый шелк. — Какая изысканность!
— Нет, не моя.
— Тогда, должно быть, это рубашка Анны. Я постираю рубашку завтра, и ты сможешь ее надевать. Нехорошо, когда замечательная вещь лежит без дела.
— Почему бы тебе самой не пользоваться ею? Не думаю, что у меня есть право на это…
— Потому что у меня плечи, как у гренадера, к тому же маленькая грудь. Рубашка замечательно подойдет под цвет твоих волос.
Я подумала, что Анна не стала бы возражать. Я бы на ее месте не имела ничего против того, что мои вещи будет носить кто-то другой, если я не в состоянии надевать их сама. Я размышляла так: если что-то и будет связывать человека с этим миром, то это оставшаяся кому-то в наследство красивая одежда.
— Ты выглядишь слишком серьезной. — Прим укрыла меня одеялом. — Может, хочешь, чтоб я позвонила твоим знакомым, кому-нибудь, кто ждет тебя в Лондоне?