Я для Генриховны навроде красивого и опасного ямщика. Иной раз довезу до генриховновской мечты, а иной раз завезу в какую-то чащобу воспитания и посильного вразумления. Генриховна когда успеет заточку из муфточки выхватить, а когда приходится ей бежать через валежник от добраго свово дедушки.
Дедушка-изувер – это лучший подарок для пятилетней девочки с амбициями. Такой дедушка обеспечит биографию подробностями, воспоминаниями о нем можно кормить семью из трех человек, наличие такого дедуси оправдывает поступки исстрадавшейся внучки вплоть до попытки вооруженного ограбления включительно.
Эпизоды за вчера и сегодня.
1. Общаюсь с Александрой Джоновной по скайпу. Перебиваю Александру Джоновну, когда та начинает зачем-то перебивать меня и рассказывать о какой-то себе, когда понятно, что если тут я, то тема разговора понятна навсегда.
Когда я говорю о себе – это сказка во всех смыслах. Кручу пальцами в ноут, плачу, кричу, грызу орехи какие-то, слюни, крошки орехов, вопли – все в ноут, все туда.
И тут Александра начинает вдруг говорить о Елизавете Генриховне. Вспомнила о доченьке! И как вспомнила! Говорит: милый папа2, вы уж озаботьтесь тем обстоятельством, что Генриховну надо отдать в эдакую группу, чтобы французский не забил в плане какого-то там лингвизма немецкий, который у Генриховны поставлен поколениями белокурых предков. Надо, папа2, чтобы ребенок плавно воспринял, не смешивая, чтобы французский как-то просто лег бы рядом с немецким… и все такое прочее бланманже.
Тут неожиданно в кабинет входит деловитая Генриховна собственною персоной. И с порога басом (у нее пока бас, не знаю, что будет завтра):
– Эти гондоны! Гондоны! Они достали меня, суки!
Ребенок сходил четыре раза в сад.
Французский ляжет рядом. Чуть более взволнованный, чем предполагалось Шарлем Перро.
2. Через чудо-дитя Елисавет я начал познавать мир. Сегодня выслушал в исполнении Генриховны песню, как выяснилось, певицы В. Брежневой. Генриховна сидела в компании своих замужних теток и пела с ними, выводя округло: «Любит? Не любит? Ма-моч-ка!»
Обратил внимание, что после теткиных свадеб Елизавета и тетки ее сравнялись в интеллекте и статусе мгновенно. Тетки, которые раньше ругали Лизу и упрекали ее в обжорстве и простодушии на предмет противоположного пола, теперь стали ей лучшими подружками. Поют вот вместе.
Потанцевал под песню. Я ведь уже хожу на танцы, и мне можно.
Тевтонка
Мечи, щиты и крепость стен
пред Божьим гневом гниль и тлен.
Не помню, а я делился в рамках программы «Полезный ФБ» своим секретом? Ну, про айпэд и малютку Елисавет?
Повторю телеграфно, если что.
Я устал бороться с Елизаветой Генриховной по поводу времени ее скрючиваний с айпэдом на диване. Устал. Я не очень новый, у меня нервов не хватает.
А Генриховна – наполовину тевтонка. Ей мои тонконогие наскоки крымской татарвы не так чтобы уж очень смертельны. Она строится в каре, хладнокровно, под барабан с флейтой и в полном ордунгцвайколоннмарширт. Я беснуюсь, тряся на кляче ятаганом, Генриховна в нахлобученной на косицы крошечной треуголке твердо стоит на своем, глядя на меня серостью Балтики.
– А-А-А-А!!! – вот так кричу я. – А-А-А-А-А!!! Баркинда! Гу! Гу! Айпэд-шайтан!
– Хальтен зи ауф, – бросает сквозь зубы Елизавета Генриховна, топя упрямый подбородок в пыльном жабо, – ди татарен бальд лауфен, майне тапферен зольдатен… майне братюшки, не фыдай!
– Алла! Алла! – кровожадно беснуюсь я. – Илля ху!
– Feuer, feige bastarde! – рубит Генриховна. – Im namen Gottes, feuer, verdammt!..
Откатываюсь в панике.
Короче – Перекоп, Миних и выжженная степь. Педагог я скверный.
Но надоумлен я был провидением. Случилось прозрение.
Вместо того, чтобы отбирать айпэд, скандалить и запрещать, ограничивать по времени и прочие старческие гадости, я теперь сама либеральность и милота.
Сколько хочешь – столько и айпэдь, майне кляйне бубби Генриховна! Без ограничения по времени! Хочешь стуками – вот они, у тебя в кулачке.
Айпэд прикручен мной на реечках к стене. Он в рамке. Стой и играй сколько влезет.
Рано германец радовался, так скажу!
И только невидимая рука Ушинского ласкает воздух дома моего. Чего и всем желаю.
Дикий барин
Прибытие
«А девять чинов ангельских, а столько же архангельских, – сдобно пропело оповещение с зиккурата нашего железнодорожного вокзала, – вы прибыли на станцию Шамарра! Теперь мы побеспокоимся о вас. Пребывайте ж в мире!»
Неделю назад стоял я, сведенный пятью проводниками на перрон родного города, обнесенный по такому случаю курильницами с боевым ладаном. Шестому проводнику, зажавшему в осколках зубов палку эбенового дерева, в это время в тамбуре наспех ампутировали ногу. Он был неловок в обращении со мной и не успел отскочить, когда открывали клетку багажного, в которой я по пути ловко изображал миролюбие, жонглируя мисками и показывая, переваливаясь на соломе, «как девки воду носят».