– Что за гадкий пожиратель всего на свете – человек! – начал я в некоторой театральной задумчивости, возводя очи и сжимая в руке молитвослов. – Опускает сети в совсем уж противоестественные глубины, черпает оттуда светящуюся живность с выпученными глазами и мечет ее на прилавки для продажи и пожирания… как Левиафан библейский, честное слово! – Голос мой креп. – И нет от человека никому спасения! Кем бы ты ни был в океане, хоть бы и бессмысленным морским ежонком, хоть бы хвостатым канадским лобстером, хоть бы хищной и ловкой макрелью – отовсюду тебя достанут, разломят и начнут, хлюпая, высасывать из тебя живительные соки. Употребят с порочной прихотливостью! Вот лежишь ты устрицей в Ост-зее, впитываешь в себя прохладные микроэлементы, греешься на отмели, не виноватая ни в чем… И вот до тебя дотягиваются какие-то хищные холодные крючья, волокут тебя в проволочный острый садок, и вот тебя уже продают сладострастникам с возможностями по бархатным отелям для блуда. А не указано ли в притчах, что лучше кусок сухого хлеба и с ним мир, нежели дом, полный заколотого скота, с раздором и развратом? А? А?!
Вспомнил про заколотый скот и покатил, бугря мышцы, тележку к мясному отделу. Пел и пророчил. Паства из рыбного, ну, те, у кого кровь из носа и ушей не сразу пошла, шествовала за мной, прикладывая к головам холодное из ликероводочного и размахивая прихваченными по дороге горячими батонами.
– Имя Каин по толкованию 4 главы Бытия, – диктовал я воодушевленной колбасной служительнице, – означает «приобретение». Иначе же – «делание» и «плетение», созвучно же имя Каин арамейскому gin в значении «ковать». Адам и Ева, дав имя Каин первенцу, определили род его занятий. И совершили… спасибо, еще полкило «Московской»… совершили семантическую контаминацию исходной семы «земледелец» с этимологией имени. Так-то, родная! Целуй руку и больше не греши!
Взобравшись на стеллаж с консервами, кричал я в икряную толпу, замершую внизу, у горошка и фасоли:
– Имя же Авель – есть имя охотника и губителя! И трактуется в созвучии с еврейскими именами Кебель и Гевель как ничтожество, пар, дуновение, плач и суета!
Взмахом мортаделлы обозначил дальнейший путь следования.
Прыгая по упаковкам с кефиром, клекотал я так:
– Авель не оставил потомства на земле, жизнь его была кратковременной! К чему же ты стремишься, человек, потребляя майонез? К кому приткнешься ты, познав маргарин?!
Мне истово внимали неофиты.
– Недаром Блаватская… – шептал я, когда меня крутила охрана у касс. – Недаром Блаватская трактовала имя Авель как родовые страдания…
Домой ехал умиротворенный. Сейчас повелю сделать мне ванну, погуще да погорячее.
Лепрозорий
Живу последние дни в стенах бывшего лепрозория.
С моим скромным появлением на своем пороге бывший лепрозорий как бы даже вскинулся, блеснул окнами, попробовал подсобраться, тряхнуть штукатуркой. Мол, эге-гей! Что за славный подозрительный старик пришамкал ко мне на вечный постой? Не вернулись ли прежние дни золотые? Как при старике герцоге? А?! Сегодня один, завтра другой, а послезавтра уже смоляной чан, костры и крючья! Как раньше!..
Много ли ветерану-дому надо, чтобы вспомнить золотое?
А я только у портье успел простонать вопрос:
Но много ли, повторю, бывшему лепрозорию надо?
Разводя сопровождающие меня лица по лепрозорным номерам, выдавал каждому некоторую сумму для удовлетворения насущных пороков. Запускал руку в суму до локтя, начинал там, довольно комично шевеля бровями, шарить, ловя реакцию домочадца.
Никогда не надоест играть в эту игру. Верят мне до последнего.
За ужином зачитывал громко в обеденной зале из книги доктора Трофаниуса:
– …Пятна эти, распространяясь все далее и далее, покрывают наконец все тело, конечности приобретают неестественно матовый, молочно-белый цвет кожи, которая местами иногда твердеет в роде ногтевого рога, а иногда же и шелушится и при этом получает чешуйчатый вид, словно змеиная шкура…
Сопровождающие, сидя на тяжелых черных стульях, старательно жевали, глядя прямо в пламя свечей.
– Вместе с этим идет полное расстройство всей нервной системы, – выводил я степенно и размеренно под сводами, уходя чуть в глуховатое эхо, – но замечательнее всего, – тут я радостно засмеялся и стал подмигивать, – что поражение проказой гарантировало несчастному зачастую более долгую и счастливую жизнь, нежели здоровому собрату…