В этот раз я выбрал замечательное место. Вокруг теснились деревья, высокие сосны, окруженные молодой порослью. Землю устилала мягкая хвоя, наклонный ствол сосны был будто нарочно сделан под мою спину, густые ветви заслоняли яркое солнце, образуя приятную кружевную тень. Солнечные зайчики пробегали по моим латаным джинсам, тени иголок скользили по другим иголкам, бурым, устилающим землю. Качающаяся ветка задела меня шишкой. Не отрывая спины от шершавой древесной коры, я повернулся и вытащил из трещины в дереве кусочек засохшей смолы, сдавил его пальцами, так что корка треснула и выступила прозрачная капля. Сок сосны. Теперь пальцы будут липкими, к ним пристанет грязь, на ладони останутся черные пятна. Зато от них такой приятный, смолистый запах. Смолой, морской солью, дымком и рыбой пахла для меня долина. Ветер перебирал иголки, ронял их на меня – маленькие, собранные по пять мутовочки, которые хрустят, когда их разрываешь.
На меня заползли муравьи, я их стряхнул. Закрыл глаза. Ветер холодил щеку, шептал в каждой иголке на каждой ветке каждого дерева. Приходилось ли вам слушать ветер в сосновой хвое – я хочу сказать, вслушиваться в него, как в голос близкого друга? Ничто так не умиротворяет, как этот шепот. Он чуть не убаюкал и меня; он нагнал на меня забытье, больше всего похожее на сон, хотя слышать я не перестал. Ветер то усиливался, то ослабевал, рокот переходил в шум и бормотанье; иногда он звучал, как близкий водопад, иногда, как волны на берегу и еще тише, словно тысяча людей далеко-далеко басом тянут единственный звук «о». Иногда к этому звуку добавлялся птичий щебет, но по большей части говорил только он, ветер, ветер, тянущий букву «о». Его можно было бы слушать вечно. Мне и не хотелось слушать никого другого.
Однако услышал я голоса: двое, переговариваясь, шли от реки. Я с досадой повернулся, не увижу ли, кого сюда несет, однако не разглядел. Собрался было подать голос, но передумал – в конце концов, это они нарушили мое уединение. Конечно, обижаться было не на что – долина у нас маленькая, и мест, где можно укрыться от посторонних глаз, не так много. Просто мне не повезло, что они направились именно сюда. Я снова прислонился к дереву и стал мечтать, чтобы они ушли. Но не тут-то было. Слева захрустели ветки, потом снова раздались голоса, так близко – всего в нескольких деревьях от меня, – что я мог разобрать слова. Говорил Стив, отвечала Кэтрин. Я сел прямо и нахмурился.
Стив сказал:
– Все в долине учат меня, что мне делать.
– Все?
– Да!.. Сама знаешь, о чем я. Ты становишься такая же, как все.
– Все?
Одно это слово, и я понял, что Кэтрин вне себя от бешенства.
– Все, – повторил Стив скорее печально, чем зло. – Стив, иди ловить рыбу. Стив, не ходи в округ Ориндж. Не ходи на север, не ходи на юг, не ходи на запад, не ходи на восток. Не уходи из Онофре, не смей ничего делать.
– Я только говорю, чтобы ты не связывался с этими из Сан-Диего у наших за спиной. Кто их знает, чего им на самом деле надо. – Она помолчала и добавила: – Генри пробовал сказать тебе то же самое.
– Генри! Он побывал на юге, зазнался и вместе со всеми учит меня, как мне жить.
– Ничему он тебя не учит. Просто высказал, что думает. С каких это пор он не имеет на это права?
– Ну, не знаю… Дело не в Генри.
Я смущенно заерзал за своим деревом. Мне не понравилось, что они заговорили обо мне: судя по тому, как они произносили мое имя, они почувствовали мое присутствие. Сейчас они меня найдут, и выйдет, будто я за ними шпионю, хотя я всего-то хотел немного побыть один. Я не желал подслушивать, не желал ничего об этом знать. Хотя… это было правдой лишь отчасти. Во всяком случае, я не двинулся с места.
– Так в чем дело? – спросила Кэтрин обречено и немного боязливо.
– Дело в этой дурацкой жизни, в этой дурацкой долине. Отец командует мной, как хочет. Я не могу больше этого выносить.
– Я не знала, что тебе тут так плохо.
– Да не о том я, Кэт. Дело не в тебе.
– Не во мне?
– Не в тебе! Ты лучшее, что у меня здесь есть, сколько раз можно повторять. Но разве ты не видишь, я тут, как в ловушке, вкалываю на отца. Это не жизнь! Мир закрыт для меня! И кто меня здесь держит? Японцы! И вот появляются люди, которые хотят сражаться с японцами, а нам не дают им помочь! Мне тошно! Я должен это сделать, должен помочь им, как ты не понимаешь? Может, на то, чтобы освободиться, уйдет вся моя жизнь, может, и жизни не хватит, но по крайней мере я буду знать, что посвятил жизнь чему-то стоящему, а не заботам о собственном брюхе.
Сойка села на ветку у меня над головой и оповестила Стива и Кэтрин о моем присутствии. Они не слушали.
– Значит, здесь ты только заботишься о собственном брюхе? – спросил Кэтрин.
– Нет, черт, ты меня не слушаешь. В его голосе сквозило раздражение.
– Еще как слушаю. И слышу, что жизнь в долине тебя не устраивает. А значит, я тоже.
– Я говорю тебе, что это не так.
– Словами дело не поправишь, Стив Николен. Думаешь, можно месяц за месяцем вести себя по-свински, а потом сказать «нет, это не так», и все плохое куда-то денется? Такого не бывает.
Не помню, чтобы она когда-нибудь говорила таким голосом. Разъяренным – я слышал ее разъяренный голос много раз, но в сравнении с теперешним бешенством это было ласковое воркование. Я даже испугался. Я не желал слышать этот голос. Испуг сделался сильнее любопытства, сильнее уверенности, что я сижу на своем законном месте, и я как дурак пополз на четвереньках прочь. Что, если бы они увидели меня сейчас, когда я, чтобы не выдать себя хрустом, убирал с дороги сучок? Я мысленно ругался на чем свет стоит. Когда их голоса (они продолжали спорить) сделались неразличимы, я встал и уныло поплелся прочь. Кэтрин ругается со Стивом – чего ждать дальше?
За пережимом река разливается и петляет, образуя среди лугов извивистые протоки. Здесь легче путешествовать на каноэ, и я, пройдя немного, сел и стал смотреть, как вода втекает в затон и вытекает из него. Под нависшим берегом играла рыба. Ветер по-прежнему шептал в кронах, но я, как ни вслушивался, не мог вернуть недавнего успокоения. Под ложечкой снова лежал комок. Иногда чем больше пытаешься успокоиться, тем хуже. Я посидел еще, потом, чтобы отвлечься, решил проверить силки, которые Симпсоны поставили на краю пойменного луга.
В один из силков попался хорек. Он полез за кроликом, угодившим в тот же силок прежде, и все его жилистое тельце запуталось в ремнях. Когда я подошел, он последний раз дернулся, взвизгнул и оскалился. Он смотрел с ненавистью даже после того, как я палкой переломил ему шею – или мне так показалось. Я вытащил обоих зверьков, заново насторожил силок и повернул к дому, неся тушки за хвосты. Предсмертный взгляд хорька никак не шел у меня из головы.
Возле реки я вспомнил, как старик пытался снять дикий улей с невысокого эвкалипта на южном склоне холма. Его зажалили, он выронил рубашку, в которую завернул улей, и разъяренные пчелы загнали нас в реку. «Это все ты», – ругался он, когда мы плыли к другому берегу.
Солнце садилось. Вот и еще день прошел, и все осталось по-прежнему. За изгибом река сужалась, образуя череду невысоких перекатов, и здесь я наткнулся на Кэтрин – она одиноко сидела на берегу, бросала в воду веточки и смотрела, как их уносит течением.
– Кэт! – окликнул я. Она подняла голову:
– Хэнк, что ты тут делаешь?
Она взглянула вниз по течению, может быть, высматривая Стива.
– Да так, ходил прошвырнуться за каньоном, – сказал я. Показал тушки. – Проверил Симпсонам силки. А ты?
– Я – ничего. Просто сижу. Я подошел ближе.
– Чего-то ты невеселая. Она взглянула удивленно:
– Разве?
Мне стало стыдно притворяться, будто я читаю ее мысли.