Оби-Ван увидел пробуждающееся понимание. Наблюдал, как Органа совершает этот непростой, интуитивный скачок. Почувствовал порыв его недоверия... недоверчивого гнева...
«Вам известно, где они,» — тихо проговорил Органа. «Не так ли? Где же они, Мастер Кеноби?»
Он стойко выдержал раздраженный взгляд Органы. «Не здесь.»
«Что еще вам известно? О чем еще вы лгали? Кто они такие, вы тоже знаете?»
«Даже если бы я знал, и сказал вам, что бы это дало?»
«Вы - вы - джедай!» — сказал Органа, а затем зажал губы тыльной стороной ладони, не обращая внимания на боль, словно изо всех сил пытаясь сдержать поток грязных ругательств. «Я желаю знать все. И я желаю знать прямо сейчас. Расскажите мне, Мастер Кеноби или же я...»
«Или вы, что?» — он сказал, внезапно уставший. «Отправьте меня спать без ужина? Следует ли мне снова напомнить вам, Сенатор? Я не являюсь - и никогда не являлся – вашим подчиненным.»
«Ах, да, верно,» — резко ответил Органа, кипя от негодования. «Вы подчиняетесь Мастеру Йоде и Совету Джедаев. А кому подчиняются они? Самим себе. Как удобно!»
«Ваши намеки оскорбительны,» — сухо сказал он. «Мастер Йода самый благородный...»
«Меня не волнует! Мне не интересно! Я хочу знать имена ситхов, Кеноби. Вам, кроме всего прочего, стоит рассказать мне, поскольку я не прекращу задавать вопросы. Я намерен довести вас своими вопросами до безумия, пока вы мне не расскажете - или же не убьете меня.»
«Мне не нужно убивать вас, Бэйл,» — кротко произнес он. «Есть высокая вероятность, что сама Зигула сделает это - скорее раньше, чем позже.»
Органа отпустил невнятное проклятие на каком-то сердитом чужом наречии, а затем потопал прочь по коридору. Следом донесся металлический скрежет, когда поврежденный люк корабля отворился наружу.
Оби-Ван, откинувшись, прислонился головой к шершавой стене позади себя. Его голова сейчас раскалывалась от безжалостной боли, а черная жижа бурлила в венах. Забивала сердце. Затмевала видение. Единственное, что он мог видеть, была смерть.
Умри джедай, умри дже...
Нет. Он цепляясь поднялся на ноги, затем, задыхаясь, сполз по стене. Сражался со словами. Сражался с губительным отчаянием, с готовностью сдаться. Сражался, чтобы почувствовать светлую сторону в этой обители абсолютной тьмы. Бросил свои почти тридцать пять лет джедайских тренировок и строгой дисциплины против невнятно бормочущего голоса ситха, пытавшегося склонить его к забвению.
Тьма отступила. Не особенно далеко, но достаточно. Едва-едва.
Тошнило и снова кружилась голова. Он, пошатываясь, направился вдоль по коридору, нашел полуразрушенный люк и выбрался наружу. Принялся высматривать Органу, обеспокоенный, что сенатор мог, в порыве гнева, умчаться прочь и прямо сейчас ломал себе ногу... или шею...
Но нет. Органа стоял в паре шагов, у разведенного им костра, подбрасывая в него собранные сухие веточки. Если он и понял, что за ним наблюдают, то не подал вида. Гнев исходил от него, как жар от его костра.
Вполне довольный, что может оставить его в покое, теперь, когда он убедился, что тот не позволит своему характеру завлечь его в беду, Оби-Ван принялся рассматривать окрестности. Они потерпели крушение на плоскогорье. Чахлые деревца с редкой серо-коричневой листвой. Рассеянные красные скалы. Желтовато-коричневая земля. Изрезанный, резко обрывающийся овраг. Ни малейшего признака воды: река, которая образовала его, должно быть давно пересохла. Или же сейчас было время засухи. Если на Зигуле вообще была смена времен года. Под едкой вонью от дыма и разбившегося звездолета воздух пах холодом. И древностью. Ни пения птиц. Ни голосов зверей. Ни единого отпечатка лап в грязи.
И повсюду темная сторона, жидкая отрава в его крови.
Бледно-голубое небо, омытое жарким алым румянцем на заднем фоне, поворачивалось высоко над головой. Огонь гудел. Тэйвор Мандирли кричал, когда разбивали ему пальцы, кость за костью. Высокий, худой человек, умирающий за идею. Умирающий с храбростью. Умерщвленный алчностью. Его глаза были вырваны из глазниц, так, что он не мог видеть собственную кровь. Его язык был отрезан, так, что там не было криков о помощи. Никаких жалких просьб о пощаде. Он все еще был жив, когда они подожгли его.
Оби-Ван стоял тогда на четвереньках, его рвало и рвало. Ему было девятнадцать лет, когда погиб Мандирли. Ненамного моложе Анакина. Он плакал как юнлинг, и Квай-Гон не упрекал его.