И впрямь, как кирпич. Да пребудет с нами Сила.
В тусклом зеленоватом свечении пульта управления, лицо Органы казалось мрачным и решительным, челюсти стиснуты от напряжения в борьбе с заведомо искалеченным кораблем. Его пальцы, стиснутые на штурвале, побелели от напряжения, сражаясь, чтобы остаться на верном курсе, борясь, чтобы не врезаться в космическую станцию. Оби-Ван, наблюдая за ним, был готов признать его мастерство. В конце концов, сенатор отнюдь не был праздным хвастуном; он действительно был отличным пилотом.
Но даже лучшим пилотам иногда стоит протянуть руку помощи.
Погружаясь в Силу, он вобрал в себя ее безграничную мощь. Почувствовал, как свет наполняет его, искрится в его крови. Как только он полностью сконцентрировался, сознавая себя и свое место во вселенной, сознавая место Органы, дуэтом вместе с ним исполнив в Силе хвалу существованию, он расширил свои чувства и власть. Обернул их вокруг борющегося изо всех сил звездолета, планирующего как кирпич, и бережно уложил его в кокон чистой энергии светлой стороны. Сразу же вялая инертность корабля исчезла. Он стал послушным. Освободившись теперь от трения, и скрытый от любых любопытных глаз, которые могли бы подсматривать, он плыл к их цели, к космической станции.
«Какого криффа?» Подскочив от неожиданности, Органа чуть не выпустил штурвал управления.
Он почувствовал, что улыбается. «Расслабьтесь, Сенатор. Не нужно волноваться.»
«Легко вам говорить,» — пробормотал Органа. «Что вы делаете?»
«Считайте меня своим вторым пилотом,» ответил он. «И сохраняйте спокойствие.»
Погруженный в себя, наполненный Силой, источником любого утешения и радости, он влил больше власти сквозь кожу и кости корабля, навязывая свою волю униженной машине. Она подчинялась ему теперь, подобно части его тела, столь же послушной как рука, или ладонь, став в Силе его собственной плотью и кровью. Его зрение показало ему космическую станцию, стремительно заполнявшую смотровой экран.
Подобно акуле, под толщей воды, шевельнуло хвостом смутное беспокойство.
Пропитанный безмятежностью, полностью сконцентрировавшись, он позволил тьме течь сквозь него подобно воде, протекающей через решето. Да, опасность имела место. Он мог встретить ее должным образом. Но сейчас он пребывал в свете Силы, и ему следовало оставаться там, пока его задача не была выполнена.
«Поворот к левому борту,» — сказал Органа, поворачивая штурвал управления. «Мы четко захватили стыковочное кольцо.»
Он, полусонно, кивнул. «Вижу его, Сенатор.»
«Мы по прежнему движемся слишком быстро.»
«Я знаю.» — Он глубоко вздохнул, чувствуя скачок напряжения в крови. Выдохнул, тяжело, подчиняя своей воле безропотный звездолет, сжимая Силу вокруг его прочного корпуса. Корабль еще снизил скорость. Заскользил медленнее. Еще медленнее. Совсем медленно. Едва двигался. И пока он замедлял движение корабля, Органа играл его штурвалом как гениальный музыкант, уговаривая его двигаться подобно танцору на оперной сцене.
Звездолет пристыковался к космической станции, сладко как летний поцелуй.
Органа глубоко вздохнул и откинулся на сиденье. «Что ж, это было нечто. Это было.. это было...»
«Это была Сила, Сенатор,» — сказал Оби-Ван, и вдохнул, освобождаясь от ее величественного объятия. Почувствовал ужасную тяжесть, когда они мягко разъединились. Захлебнулся от ударов сердца, из-за ужасающего чувства потери.
И даже когда яркий свет исчез из его крови, он с удвоенной силой ощутил холодный удар плетью предчувствия.
Органа включил питание матрицы датчиков и запустил сканирование космической станции. «Черт побери!» — буркнул он, озираясь. «Это какая-то защита. Я не могу его считать.»
Оби-Ван коснулся кончиками пальцев своего светового меча, оставаясь в страхе его вопящего чутья. «Я могу», — сказал он мрачно. «Сенатор, вы уверены, что хотите сделать это? Вы достаточно способны сделать это? Ответьте мне честно. Мы находимся на краю пропасти.»
Вместо того, чтобы произнести что-нибудь с напускной храбростью в ответ, Органа посмотрел на него. Даже спустя почти пять дней в этом тесном звездолетике, он оставался аккуратным и опрятным, безукоризненно выглядящим, знающим себе цену политиком от ухоженной прически до кончиков начищенных ботинок. Но в его глазах застыла нерешительность. В глубине их, таился страх.