«Ймерх Ц’йирхта», собственный корабль владыки, ждет на орбите. Великолепнейший из великолепных, названный именем верховного бога мужчин, он достоин рук Р’харты, он прекрасен, как все, что окружает вождя воинов, и все же он – непарный клинок. Достаточно «Йиррма» cо свитой охотился на суденышки х’манков, достаточно времени «второе лезвие» провел вдалеке. Пора стягивать войско для радости. Даже ничтожный ирхпа рассвирепеет, если умело его дразнить; мягкотелые х’манки в неистовстве, они рвутся к Айар большой стаей, и встреча обещает быть жаркой.
Т’нерхма нужен ему там.
«Отпускают в небо лучшую из звезд…» – шепчет слабая жалкая х’манка в полутьме медотсека, в маленьком уязвимом суденышке, трогая струну, и другую, и третью, роняя слова, как перья: «Поднимайся и сияй…»
В глазах темнеет, но Айфиджениа улыбается, допевая последние строки. Она слышит, как по-новому звучит мир.
Ей нравится эта песня.
…и наперерез се-ренкхре, отгораживая собой едва живую ракетоноску, на крейсерской скорости идет «AncientSun», прекрасный, как заря и любовь, первый из десяти близнецов-Тодесстернов, – сорвавшийся с лунных верфей, как с ветвей, еще незаконченный, достраиваясь на ходу, он идет! корабли сопровождения идут за ним, и перед ним, и по четыре стороны от него, ярая стая, ощеренная установками сверхсветового огня, и титанические мобильные доки, и вихри искр-истребителей. Сама Победа прокладывает ему курс.
«…Древнее Солнце!» – выкрикивает Ифе безмолвно, одними нервами, пересохшие губы не слушаются ее, но это уже неважно, потому что – все, она сделала все, что могла…
Адмирал Луговский ведет Первый ударный флот.
Морески уронил челюсть.
О’Доннелл сказал что-то на родном языке.
Маунг Кхин зажмурился и потер лоб. Его точно придавило сверху чем-то большим и тяжелым, но мягким: изнеможение и уют. Даже по сторонам смотреть не хотелось. Встать удалось бы лишь ценой сверхчеловеческих усилий. Впрочем, вставать Кхин и не собирался. Мысли по-прежнему текли быстро и ясно: судя по курсу Первого флота, ремонтникам не составит труда поймать «Миннесоту» в грависеть и отправить в один из доков. Действий пилотов не потребуется еще несколько часов.
Опасность оставалась. Что мешало ррит атаковать ракетоносец, невзирая на приближение более мощного, опасного и достойного противника? Просто расстрелять, не тратя времени?
Но Маунг был уверен, что этого не произойдет.
Он полулежал, утопая в дремотной слабости, когда голоса Морески и второго пилота, по десятому разу обсуждавших чудеса в решете, рояли в кустах и тому подобное, стихли, и устав вновь был нарушен. «Лакки пришел», – ощущая достойную Белой Тары любовь ко всему миру, подумал Маунг.
– Ого! – сказал сержант. Кхин, не размыкая век, представил, как тот, осклабившись по обыкновению, читает показания сканеров через голову Морески, и Алеку даже в голову не приходит одернуть Лэнгсона, тем более – выставить из рубки… Маунг почти улыбнулся, услыхав знакомый звук: Лакки грыз морковь.
– Сейчас очередное внеплановое закончится, – жизнерадостно сообщил Патрик. Он тоже был преисполнен симпатии к бытию в целом, включая морковку и сержантов.
– Ну-ну, – одобрил Лакки.
«А ведь он не удивлен, – подумал Маунг, – он и ждал чего-то подобного, похоже…»
Неожиданно первый пилот понял, что сам – тоже ждал. Несколько минут он чувствовал себя странно и нехорошо, а потом пришли безмятежная уверенность и покой. Увидев на экранах флагман Луговского, Кхин почувствовал облегчение и усталость, но не изумление, как второй или Морески. Маунг думал о загадках человеческой психики, когда сканирование завершилось и координаты стали точнее.
Морески присвистнул.
Любопытство пересилило: Кхин открыл глаза, но первым делом все же глянул на сержанта. У Лакки был вид вернувшегося с приключений кота: дикий, но довольный.
– Ite, missa est, – сказал Джек Лэнгсон, глядясь в экран, и тем же тоном священника, отпускающего грехи, закончил, – идите нахрен, дети мои.
«Большая свита» меняла строй. Сканеры зафиксировали самое начало перегруппировки, но и по этим данным становилось ясно: ррит уходят.
Уходят, даже не выстрелив.
– Ну вот, – обиделся Лакки. – Сваливают… Очко взыграло. А я ожерелье хотел!
– Какое ожерелье? – изумился Морески.
– Т’нерхмино, – объяснил сержант, ухмыляясь. – Форменное ожерелье командующего армией. За него знаешь сколько денег бы отвалили!
Морески закрыл глаза и помотал головой, не в силах определить словом как Джека, так и джеково отношение к миру.
Приближался «AncientSun».
В медотсеке, в полной темноте сидела Айфиджениа Никас, обняв гитару. Молча, неподвижно, в предельной усталости, и с одной стороны от нее был человек всего с половиной жизни, а с другой – человек, который уже умер.
Струйка крови побежала из левой ноздри. Почти тотчас – из правой. Айфиджениа знала по опыту: после игры на ТЕХ струнах кровотечение могло продлиться много часов. Если без медикаментов. Поэтому нужно встать и затампонировать ноздри, и выпить кровоостанавливающего… Выше сил было даже поднять руку и вытереть ручеек, капающий на обечайку гитары.
Собраться. Положить гитару на пол. Прилечь. На пять минут. Потом встать и пойти за таблеткой. По пути проведать Тери. Только потом лечь… глаза закрывались, на разум ступала тьма, черные капли стекали по лазерным наклейкам на передней деке. Ифе, чудом сохраняя равновесие, сидела – с полуоткрытым окровавленным ртом, в глубоком обмороке.
Она пела жизнь и спела ее.
Глава пятая. Райские птицы
– Ты чего? – прошептал Майк, сгорбившись над девичьим плечом.
Он не кинулся сразу вслед за Лилен; Майк был шокирован, растерян, испуган, но с самого рождения внешние события касались его сознания только вскользь; перехватить дыхание и стиснуть сердце когтями могло лишь чувство, родившееся в самом Майке. Вдохновение, ярость, любовь.