Шеверинский думал, что Бабушка поступает правильно, а Борода поступает эффективно. Алентипална попросила мать Птица позвонить сыну и утешить. Элия Наумович больно пнул Птица в самомнение.
«Север! — жутковато хихикнул Птиц. — Меня отстранили от работы».
Шеверинский только пожал плечами: твоя корректорская воля говорить «меня» вместо «нас», но утешать тебя я при таком раскладе не стану. Он подумал, что Таис кругом права, нужно было плюнуть на всё и написать рапорт о расформировании. Когда-то им троим было хорошо вместе, но команда не заменит семью. Лена Полетаева выбрала правильно, и будет счастлива: Солнце мужик из мужиков. А ему поначалу казалось, что нельзя сейчас бросать Димыча, не по-дружески это, да и не хотелось отчаянно, пусть Ия намекала, что Птиц без мощного амортизатора рядом будет летать ого-го каким штопором. Но чем дальше в лес, тем больше дров. Птичьи свистопляски надоели до чёртиков, и перспективы самые мрачные. Ну, прилетит Борода великий и ужасный. Скажет: «цыть!» — и Синий Птиц какое-то время будет шёлковым. А потом? Даже если Лена бросит карьеру актрисы и пойдёт учиться в Эрэс, это займёт много лет…
«Где моя Кнопка?» — прошелестел Димочка, только завидев Полетаева.
«Ну почём я знаю, где у тебя кнопка», — спокойно ответил Солнце, глядя на него сверху вниз.
«А! — громогласно вспомнил Север, — Полетаев! Как жена молодая?»
Солнце расплылся в улыбке настолько блаженной и гордой, что Таис неприлично фыркнула в фужер.
«Уже», — сказал Костя.
«Чего? — не понял Шеверинский, и вдруг осознал, — Ну вы! Ну вы… кролики!»
«Дело такое», — с достоинством отвечал Полетаев.
«В общем, десятерых вам, и чтоб у всех — не ниже десятки!»
«Р-разбежался!» — захохотал Солнце.
«А чего? У таких родителей!»
Птиц услышал и умер на месте, молча, не шелохнувшись. Сидел с тех пор тихо, только пил, крутил кольца, выламывал пальцы.
…А ведь не мотайся с психованным Димочкой по всей Галактике — не встретил бы свою собственную Ленку.
Север косится на Лилен: та во все глаза уставилась на Каймана, беседующего с Дельтой. Пушистые волосы растрепались. Облизывает губы от изумления, и те сладко блестят…
«Женюсь, — думает Шеверинский, — чтоб я сдох, женюсь. И детей… Сына».
Алентипална отпустит его с работы. Она, Бабушка, всегда за них, своих певчих птичек, детей Райского Сада.
Минако стоит над обрывом.
Ветер бьёт ей в лицо, но гладкие волосы и широкие рукава кимоно неподвижны, точно изваянные в камне. В двух шагах от неё под скалой бьётся море, позади колышутся зелёные кроны. Безупречно вырезанные глаза её прикрыты, пальцы сплетены в плотном замке.
В двух шагах, под обрывом, нет уступов шириной больше пяди, нет камней. Если раскинуть руки, довериться ветру, как птица, то тело не будет разбито и обезображено. Принцессу найдут бледную и прекрасную, как при жизни…
Конечно, ей не дадут упасть. Минако-химэ слишком дорога отцу, чтобы он позволил ей уйти прежде себя, слишком нужна ему — единственная опора старости, отрада глаз. Но иной раз необходимо постоять так, на пронизывающем ветру, чувствуя, как смерть прикасается к виску прохладной щекой.
«Все они — дети», — ответила Ми-тян любимому отцу, отгораживаясь этими словами от весёлого чёрного взгляда Анастис. И подумала, что в её возрасте простительно путать ребячество с юностью. Ей много лет… много.
Чигракова странно посматривала на неё, слушая рассказ об архипелаге Фурусато, символике его скал, холмов и озёр, смысле лесов и тропок… наконец, Минако не выдержала и остановилась. Обернулась, хотя так и не заставила себя встретить взгляд райской птицы.
«Мне сорок пять лет, — сказала она. — Сорок из них я ношу биопластик. Вы ведь это хотели узнать?»
Она знала, что производит странное впечатление. Пока рядом дряхлый отец, кажется юной, и это лишь наполовину иллюзия: её телу не более двадцати. Но стоит кому-то остаться наедине с ней, и разлад между сутью и формой начинает страшить. Даже гайдзины чувствуют его.
«Нет».
«Что же тогда?»
Чигракова смотрела прямо.
«Вы — корректор, местра Терадзава?»
Минако не ожидала этого.
Не успела сделать вид, что не понимает, о чём речь. Отец когда-то имел дело с Райским Садом, и по своему обыкновению раздобыл столько информации, сколько ему требовалось для душевного спокойствия. Много. Достаточно, чтобы добиться рождения Минако-химэ, нежной сойки, собственной певчей птицы… Он счёл, что инкубатор может повредить психике ребёнка, поэтому дочь выносила суррогатная мать, которая стала затем её няней. Когда Ми-тян исполнилось пять лет, мать уволили.