Я посмотрел на Фера.
– Н-нет.
– Молния! – приказала Лота.
Корт крякнул, выпрямился, вытирая салфеткой губы. Если потребуется, он нас обоих скрутит в бараний рог, прежде чем мы успеем дернуться. Открытой ссоры Молния не допустит. Что ж. Не очень-то и хотелось…
– Оставь его, Феррин,- сказал Корт. Он оглядел нас, прищурился.- И вообще, какого хаоса вы тут устроили?…
Когда мы с Лотой сели за стол, она вполголоса учинила допрос:
– Что у вас с Фером произошло?
– Н-ничего.- Я пожал плечами.- С-сам н-не п-пон-нимаю.
Ситуация действительно странная. Мы не общались с Фером несколько лет, с самого детства,- так откуда у него такая неприязнь ко мне? К слову, я был очень удивлен, увидев Фера здесь. Книжный червь покинул свое подземелье? С чего бы вдруг? И с каких пор я заинтересовал Фера настолько, чтобы обратить на себя его нелюбовь?
Зато теперь я знаю, что чувствует книга, которая рискнула вызвать неудовольствие Ослиной Задницы. До людей он как-то раньше не снисходил.
– Хочешь, я покажу тебе дом? – спросила Лота. Обед закончился, и мы остались наедине. Я молча смотрел, как двигаются ее губы.
– Генри?
Что-то самовнушение ни черта не работает. «Я хочу тебя поцеловать».
– Генри?… Ген-ри! – Пауза.- Ришье!
Я очнулся. Давно я не слышал этого имени. Странное все-таки ощущение – словно зовут кого-то другого, не меня. Недаром в ответном послании я просил называть себя графом Тасселом – вроде как для сохранения тайны. Кстати…
– 3-зачем я з-зд-десь?
Короткая пауза. Лота взглянула на меня, усмехнулась:
– Значит, ты получил мое послание?
«Верно. Ты, кстати, мне книгу испортила, сестрица. Знаменитый трактат Эмберли «О войне», первое издание. Их всего-то штук двадцать было».
– В-верно. Ты м-мне к-книг-г…
Проклятье! Фраза в голове сложилась гладко, а на деле получается кошмар. Я вспоминаю о своем заикании, когда уже открыл рот. И продолжать невыносимо, и бросать на полпути нелепо.
– Ришье,- сказала Лота,- ты же не заика. Хватит притворяться. Я серьезно!
Я поднял брови. Интересно, как бы отреагировали мои родственники, если бы я однажды пришел без головы? Сказали бы: Ришье, хватит дурачиться? Или наоборот: наконец-то ты перестал делать вид, что она тебе для чего-то нужна?
– Это ведь – очередная игра, правда? Ришье, хватит уже.- Она улыбкой смягчила суровость тона.- Я вижу тебя насквозь, братец! Раньше ты играл лучше.- Лота шутливо ткнула меня под ребра.- Не сочти за упрек, но увлечение провинциальными актрисами тебя совершенно испортило.
Да уж. Я развел руками. Присел за письменный стол, вынул из чехольчика на поясе незаменимое «вечное» перо. Нарочито серьезно начал выводить одну букву за другой, передразнивая манеру Венселя, нашего с Лотой учителя грамматики в детстве. Лота прыснула.
«Так вот в чем дело,- написал я.- Меня раскусили. А я то думал: почему мое заикание никого не удивляет? Проклятые неверующие! Ведь на самом деле я заколдованный принц из заморских стран, которому враги пытались отрезать язык, но промахнулись и отрезали совесть». Она рассмеялась. Хорошо.
– Ты неисправим. Ладно, если тебе так нравится, продолжай. Я соскучилась по твоему чувству юмора, братец.- Она помедлила и сказала негромко, грудным хрипловатым голосом с режущим «р»: – И по тебе, Ришье.
Комната сделала попытку опрокинуться. Я молчал, пережидая головокружение.
– Я-я… – В горле пересохло. В ладонях поселился зуд. Я хочу к тебе прикоснуться. Хаос, где мое проклятое самообладание, которым я так гордился?! Что вы со мной делаете, женщины?
– Знаешь, братец,- короткий смешок. Она смотрела мне в глаза.- Твое молчание делает тебя таким отстраненно загадочным.
Что ты со мной делаешь, Лота?
Я хочу положить руки на твою талию. Хочу стиснуть тебя так, чтобы ты задохнулась в моих объятиях. Хочу чувствовать твое горячее, чуть угловатое тело своим телом, обхватить целиком, чтобы моя, моя, моя без остатка! Мы кожей чувствуем это напряжение – словно в комнате между нами натянулись прозрачные нити. Из горячего расплавленного сахара. Вся комната пронизана. И они тихонько звенят. Серебром отзвучивают внутри меня.
Твои ноги – словно маленькие белые голуби. Твои маленькие ступни сделаны из серебра. Твои…
– Д-дразнишься?
Она наклонилась и поцеловала меня в губы – глоток воды в пустыне, который прекрасен и сладок, но которым, увы, не утолить жажды.
– 3-зачем? – сказал я, когда у меня отняли драгоценный источник.
– Это чтобы принц поскорее расколдовался,- ответила Лота с хрипотцой. И отодвинулась. Внутри меня – гулкое биение сердца. В горле пересохло. Я встал со стула.
– Д-думаешь, п-поможет?
Смешок, взгляд из-под ресниц. Я глубоко вдохнул, чувствуя себя взведенной пружиной, напряжение вибрирует в руках и бедрах.
У меня были женщины. У меня было много женщин – я знаю животную похоть аристократок и робость юной селянки, я знаю тяжелую горячечную страсть насилия и прозрачную, легкую, как кисея, нежность обладания. Я знаю сладость и боль девственной любви – и вкус ее, вкус розового плода с тонкой кожицей и мякотью, тающей во рту. Я помню твердые, словно вырезанные из черного дерева, губы темнокожей невольницы и ее низкий крик, идущий из самой глубины. Я помню укусы и кровоподтеки, оставленные дикаркой из племени Рандона, которые горели огнем, словно открытые раны.
Но никого и никогда я не хотел так, как хочу эту женщину, стоящую передо мной сейчас.
Лоту, свою единокровную сестру.
Мне казалось, что если я не прикоснусь к ней – я умру.
Я сделал шаг.
Родные брат и сестра.
По законам людей эта страсть – преступна. Но для Древней крови не существует человеческих законов.
«А для тебя, Генри?» – прозвучал в голове знакомый суховатый голос.
Я остановился.
«Для тебя – лично для тебя – человеческие законы существуют?»
– Ришье.- Лота смотрела на меня, запрокинув голову. Оказывается, мы почти одного роста – но я немного выше.- Ришье?
Меня пронзило разрядом – даже ноги онемели. Почему-то родное имя вдруг показалось мне чужим, словно в нем было нечто пугающее. Словно в имени заключалось мое проклятие.
Г-генри,- сказал я, отступая на шаг.- П-пока – Г-генри.
Словно за то время, что я им не пользовался, «Ришье Малиган» приобрело несколько не слишком приятных черточек. Имя без хозяина – бездомный пес, который тащит за собой блох и чесотку. И теперь этого пса надо отмыть, вылечить и подкормить.
Или пристрелить, чтобы не мучился.
…замуж и вполне счастлива.
Наверное, в моем взгляде что-то мелькнуло.
– Конечно,- ответила Лота, замкнувшись и став сразу далекой и чужой. Будто спряталась за стеклянной стеной. Внутри меня со звоном лопнула серебряная нить, окрасилась кровью.- Как скажешь… Генри.
Мы молчали. В комнате звенело тонкое, едва слышное эхо.
– Ты еще хочешь осмотреть дом, братец? – спросила Лота наконец.
– Суд-дов-вв…
И мы пошли смотреть дом.
Вскоре это стало мучительным для нас обоих. Лота что-то рассказывала, изображала радушную хозяйку, пытаясь при этом не смотреть на меня; я кивал, поддакивал и пытался не смотреть на нее. Со стороны, наверное, казалось, что мы ненавидим друг друга, до того холодно мы разговаривали. Мы старались не задеть друг друга – и, конечно же, задевали. Каждое такое «конечно же» было прикосновением к раскаленному металлу – меня начал преследовать запах паленой пушечной бронзы, политой уксусом в пылу сражения. И даже занять время пустой вежливой болтовней оказалось невозможным. Я мысленно проклял свое заикание. Проклял шкипера Уто, который выбрал мишенью мою голову. Проклял самого себя, зачем-то все же приехавшего в Наол.
Как во сне мы прошли нижний этаж, заглянули в столовую, кухню, гостиную, миновали комнаты слуг. Поднялись наверх и оказались в музыкальной комнате, где кроме обычных скрипок и фортепиано стоял еще и магесин – довольно старый, из светлого дерева, покрытый резьбой и лаком. Я открыл крышку. Увидел два ряда черных клавиш, верхний – тенора, нижний – басы. Нажал на клавишу – 6есенок чистым ангельским голосом вывел «ми», завершив ноту аккуратным вокальным узором.