Я остановился там, где лунный свет падал лужей на стол, стоящий у окна. На нем стояли фотографии в позолоченных рамках, семейные снимки, Тибс рядом с подростком с ирокезом, его рука обхватила его плечи, на лицах ухмылки. Значит, у него есть сын. А если взглянуть на фотографию слева, то можно было увидеть, как он катается на лодке с девочкой, которая должна была быть его дочерью. Мой взгляд задержался на этих счастливых лицах, воспоминания были полны радости и добрых чувств.
Я поднял фотографию с сыном и нахмурился, словно голодный крот. Был ли Тибс хорошим отцом? Думал ли он о том, чтобы выбросить кого-нибудь из своих детей на помойку? Бил ли он их? Обижал их?
Мой взгляд упал на другую фотографию подростка, но теперь он был старше. Мужчина с силой в глазах. Я поджал губы и положил фотографию на место, пока мое сердце трескалось, а старые, древние, детские желания вырывались наружу. Если бы у меня было такое же детство, как у этих детей, стал бы я таким… другим? Захотел бы меня мир, если бы я рос в привилегированном обществе, если бы меня приглашали на шикарные балы и с холмов приветствовали мое имя? Был бы я сегодня преступником, если бы моя мать не выбросила меня на помойку?
Я направился дальше, нашел кухню и остановился у набора ножей. Своего я не взял, и было что-то поэтическое в том, что он умрет от ножа, которым недавно нарезал помидоры для своего шикарного мужицкого салата. Я выбрал самый большой и повертел его в руках, прохладная сталь поцеловала мою ладонь в знак приветствия. Тьма захлестнула меня, мои демоны пробудились, побуждая меня к действию, шепча о крови и хаосе. Возможно, мне придется прибегнуть и к магии — этот мудак был одним из сильнейших фейри в королевстве, но я и сам был сильным мерзавцем, и у меня был богатый опыт в том, как ставить плохих людей на колени. Но был ли он плохим? В этом вопросе я еще не разобрался. Обычно мне нравилось знать их преступления наизусть, нравилось выбирать их именно по этим причинам и шептать им на ухо имена их жертв, когда они умирали, иногда сопровождая это чудесной колыбельной моего собственного сочинения. Но это был первый раз, когда я оказался на задании по одной причине, которая выходила за рамки того, был ли человек в этом доме подонком, заслуживающим смерти.
Я был здесь ради Розали. Потому что она еще не понимала, какую опасность представляет собой мой брат. Она не понимала, на что он готов пойти, чтобы получить от нее плату за отказ. Она не знала. Но я-то знал. Я видел, как Джером вырывал человеку глаза за меньшее, чем отказ Розали, видел, как он с улыбкой сдирал кожу с костей, видел, как он потрошил людей меньше, чем за сотню аур долга перед ним. Он был прекрасен, опасно чудовищен, но я никогда прежде не чувствовал в нем угрозы, пока мой медовый пирожок не оставила на его двери знак отказа. Эта угроза в ее адрес разожгла во мне искру дикого страха, а я не часто поддавался подобным чувствам. Но его взгляд на мою девочку, у которой с языка слетало «нет», распалял мои нервы. И вот я здесь, совершаю задуманное им дело и ни в чем не сомневаюсь, потому что лучше Тибс умрет сегодня, чем моя дикарка завтра.
И неважно, был ли он хорошим отцом или нет, прожил ли он прекрасную жизнь, спасая котят и строя приюты голыми руками, — это не имело никакого значения. Потому что его номер был назван, и король смерти собирался собственноручно доставить ему его заказ.
Я двинулся вглубь дома, нашел лестницу, поднялся по кремовым ступеням, покрытым ковром, и стал искать его комнату этажом выше. Должно быть, он спал. Все было тихо и неподвижно, не было слышно стука изголовья, пока он изводил свою девушку, парня или платную проститутку. Я не видел других фейри на фотографиях внизу, ни матери, ни другого отца, гордо улыбающегося на этих снимках. Но, дойдя до белой двери, я остановился, чтобы рассмотреть портрет женщины, от красоты которого у меня голова пошла кругом. Она была царственна, ее глаза были яркими и в то же время такими темными. Внизу каллиграфическим почерком было написано ее имя, которое безупречно подходило ей. Серенити.
В мазках кисти чувствовалась любовь. Тот, кто это нарисовал, обожал эту фейри и старался увековечить ее для всеобщего обозрения. Я со странной уверенностью понял, что виновник — Тиберий, и мне стало ясно, что это его комната, еще до того, как я открыл дверь.
Моя рука опустилась на ручку, и, когда я повернул ее и распахнул на себя, мой заглушающий пузырь растянулся, чтобы скрыть шум.