Убедившись, что все покупки уложены на телегу в полном порядке, Славка окликнул молодого, рябоватого возчика, стоявшего у доверху нагруженной мебелью ломовой телеги. На вид обычный крестьянин — ситцевая, успевшая выгореть и полинять за лето синяя косоворотка и простецкого вида шаровары, заправленные в крепкие кожаные сапоги. Среди прочих выделяла армейского облика фуражка с просветом на месте солдатской кокарды.
Это дало основание Вячеславу сделать некоторые предположения. И он не преминул их проверить:
— Тебя как зовут, братец?
— Иваном, барин, — сдернув головной убор, бодро отрапортовал, вытянувшись едва не во фрунт, возчик.
— Вольно, боец. Что недавно со службы вернулся?
— Так точно. Уволен в запас в прошлом годе.
— Ну, будем знакомы. Меня Вячеславом Юрьевичем зовут. — Привычно протянул ему руку и крепко пожал Хворостинин, вызвав немалое изумление вчерашнего солдата. — И никакой я не барин. Простой человек, как и ты, Иван. Поехали, что ли? Чего ждать?
— А вы что же, со мной, значится? Погодьте, я на облучок рогожку кину. — Засуетился ломовик.
— Не стоит. Зачем лошадку утомлять без дела. Пешком пойду, вот, как и ты.
Возчик, лихо заломив набекрень фуражку на русой, еще по-армейски коротко, остриженной, голове, осмотрелся зачем-то по сторонам, и только затем щелкнул вожжами:
— Но-о, пошла родимая!
Гнедая кобыла дернула хвостом, отгоняя редких по осени слепней, привычно навалилась грудью на скрепленные через хомут оглобли и колеса с тихим поскрипыванием сделали первый оборот. Несмотря на неказистость и скромные габариты, крестьянская лошадка оказалась крепкой и выносливой.
Она, не сбавляя шага, без особого труда одолела подъем на мост. Затем, бодро цокая подкованными копытами по брусчатке, двинулась, управляемая хозяином, по Дворцовой.
Здесь, в каменных подвальчиках лепились один к другому небольшие фруктовые лавки, в которых продавался золотой кишмиш, чернослив, курага и орехи. Ароматными грудами рдели алыми боками верненские* крупные яблоки. Первые лавки Славка благополучно миновал, но потом передумал.
Бросив мужику:
— Езжай дальше потихоньку, я догоню.
Сам стремительным носорогом сбежал по ступенькам вниз, в сумрачную прохладу сводчатого подвала. На табуретке посреди комнаты, перед широким прилавком, сидел на низкой табуретке одетый в меховую безрукавку средних лет худощавый татарин с черно-смоляной, короткой бородой. На бритой его макушке сияла золотым шитьем темно-синяя бархатная тюбетейка.
— Салам, уважаемый, а хороши ли яблочки?
— Вягаляйкемяссялам! Самые наилучшие, угощайтесь, эфендэ.*
— Не откажусь, — Вяче ухватил ароматный, яркий фрукт и, протерев о рукав, аппетитно вгрызся в сочную, хрусткую мякоть. — Вк-ку-сно, — почти промычал он, не прекращая жевать. — А дай-ка ты мне, братец, килограмма три, — заметив непонимающий взгляд торговца, попаданец поправился. — Штук двадцать накидай. И еще кишмиша фунт, и чернослива самого наилучшего фунт.
Получив все запрошенное, Вяче с полными руками покупок резво устремился вслед за успевшей почти скрыться из вида телегой. Возница, заметив нанимателя, со всех ног бегущего вслед, остановил лошадку. Тогда и Славка сбавил обороты. Сгрузив новые покупки у борта повозки, протянул возчику яблоко покрупнее.
— Вот держи, Ваня. Вкусные, зараза, и сочные — страсть. Угощайся.
Возчик рассыпался в благодарностях, словно «барин» совершил нечто выдающееся. От незаслуженной похвалы Славке даже стало не по себе.
На Атаманской, ведущей прямиком к парому на левый берег Иртыша, мощеная часть улицы заканчивалась. Но и по колдобинам гнедая тянула с прежней неутомимостью. Один за другим миновали стройную и строгую громаду Никольского казачьего собора и польский костел, из раскрытых дверей которого в этот предвечерний час доносились звуки органа и песнопений на древней латыни. Прошли стоящую в отдалении, но хорошо различимую мечеть с округлым куполом и минаретом. Муэдзин молчал, видно, не наступило еще время для призыва правоверных к молитве. Весь путь занял в итоге едва полчаса времени. В чем Вячеслав легко смог убедиться, не без удовольствия посмотрев на минутную стрелку недавно приобретенных часов.
Ко времени его прибытия, Артема нигде поблизости не наблюдалось. Логично предположив, что дел у того хватает, а значит, надо устраиваться с возможным комфортом. Потому для начала уговорился с возницей — что тот будет сидеть и ждать никуда, не отлучаясь, а сам прошел на вокзал, чтобы выпить горячего чая в буфете. От бутербродов и кулебяк он, скрепя сердце, отказался, твердо постановив сам себе, что ужинать они будут вместе.