На мсье Вери отец Поль произвел весьма сильное впечатление. На Жизель-из-финансового-отдела тоже. Отец Поль хотя бы изредка к ней обращался! В отличие от Патрика, который с начала ужина переговаривался с кем-то через ее голову, и Мажикюса.
«Из этих дурнушек выходят превосходные сектантки? — думал отец Поль, расточая изысканные речи и точные цифры. — Роже не придет, теперь это ясно. Если бы только он не избегал меня! Если бы хоть раз приехал в Сен-Нон, увидел, каких результатов мы добились, ведь моих объяснений он слышать не желает!»
Мадам Вери вежливо сдерживала зевоту, прикрывая рот ручкой, усеянной кольцами, и тем самым выставляя напоказ массивный браслет работы Бушерона. Эта дама во всем соответствовала образу, который может себе представить читатель плохого левацкого фельетона: ни красивая, ни уродливая, роскошно одетая, она сделала две операции по подтягиванию кожи лица, поддерживала приличную фигуру с помощью великого множества массажей и различных диет, она была лишена морали и набита предрассудками, рутинерка, в меру скупа, — муж изменял ей направо и налево, но она больше притворялась, что ее это огорчает, чем огорчалась на самом деле, — холодная и вместе с тем вовсе не злая женщина. Это доказывалось тем, что через оставшееся незанятым место доктора она изредка обращалась с вопросами к комиссару Линаресу, которому Жан-Лу весь ужин упрямо показывал лишь свою спину.
— Что, комиссар, вы думаете о проблеме молодежи?
Она терпеливо ждала, пока тот ответит своим глухим, едва слышным голосом, и извлекала из своего арсенала другой вопрос.
— Принесут ли, комиссар, результаты репрессии против насилия? Надо ли увеличивать контингент полицейских или, напротив, рассматривать насилие как проблему социальную?
«Прямо телепередача какая-то», — подумал Жан-Лу, с одной стороны слыша этот невыносимый разговор, а с другой — Дейва, который напивался, единолично завладев вниманием прелестной Беатрисы; сильный и теплый голос гуру, снимавшего у дяди Жана-Лу замок, заглушал всех.
Вери буквально впитывал слова отца Поля. Он не проявлял никакого философского интереса к его «группе», он добивался только успеха Дикки, и ему нравилось, что успех этот будет расцвечен рассуждениями «высокого морального свойства». Это было бы шикарно. Впрочем, как с уверенностью, не лишенной лукавства (ей нравилось «вертеть» господином Вери и удавалось это), блондинка Кристина обратила его внимание, «даже битлз интересовались индийской философией, а в зрелищном плане „Дети счастья“ выглядят вовсе не дурно. Они живут на сцене — это бесспорно. Они не Америка Билли Грэхэма, коктейль из шоу-бизнеса и религии у нас не получил рекламы, но уже кое-что»…
— Мы, наверное, попробуем, — согласился мсье Вери. — Признаюсь, мне все это очень нравится… И, понимаете, мы можем считать, что предугадали… наш девиз «Архангел песни»… В этом есть риск, несомненно… Но, действуя осторожно, постепенно, Дикки, может быть, придется петь по-английски… чтобы никого не оттолкнуть…
— Дворцовая кухня, — возразил Дейв. — Мало пряностей, и никакого острого вкуса. Чтобы никого не оттолкнуть. Одним словом, манная каша.
Все единодушно запротестовали. Мадам Вери обозвала Дейва злючкой. Жан-Лу намекнул, что если и получается каша, то чаще всего по вине исполнителей, которые не дают себе труда даже прочесть партитуры. Бас отца Поля и голосок Мажикюса звучали в унисон, требуя хоть капли терпимости. Забыв о личных склоках, Кристина и мсье Вери выступали единым фронтом фирмы «Матадор», в резких выражениях утверждая, что наплевательство — это болезнь шоу-бизнеса, к чему Кристина добавила, что в музыке Дейв, сам того не ведая, является реакционером.
— Ладно, ладно, сдаюсь. Я пью за ваш новый имидж, за ритмизованный и выдержанный в пастельных тонах христианский буддизм…