И когда он с насмешкой поднял свой бокал, Алекс заметил на его запястье золотую цепочку, которая показалась ему знакомой.
— Что это у тебя?
Дейв опустил глаза и посмотрел на свою руку, будто впервые увидел ее.
— Ах это? Цепочка, как видишь.
— Дай-ка ее на секунду.
— Зачем? Разве скромный музыкант не имеет права носить цепочку?
— Я сказал, дай ее сюда.
Дейв едва уловимо помедлил, потом, пожав плечами, снял цепочку и протянул ее Алексу. Тот, даже не взглянув на нее, передал Дикки.
— Что тут написано? Прочти мне, что тут написано!
Поскольку Дикки находился в каком-то оцепенении, мсье Вери взял у него из рук толстую и тяжелую цепочку и прочитал на тыльной стороне застежки: «Нашему Дикки — его фанаты из Тарн-э-Гаронн».
— Дейв по ошибке взял чужую цепочку? — с невинным видом спросил мсье Вери Кристину.
— Эту цепочку Дикки потерял две недели назад. Мы искали ее повсюду, — угрожающе сказал Алекс.
Наступила весьма тягостная тишина.
На этот раз Клод не пил, чтобы вновь не оказаться в тумане, в огромной сонной стране, где царствует невесомость. Он очнулся: в общем, он со всем смирился. Вспомнил о книге. Внезапно к нему словно вернулся его добрый характер. Люди добры, когда им не на что надеяться: он в этом убедился. И сегодня вечером Клод пил потому, что в последний раз находился с людьми, которые приняли его в свою среду. Маленькая — нет, она уже не «маленькая» — Полина права: он оказался мерзавцем, осуждая их, и ограниченным человеком. Дикки-Король, Бетховен… Та книга. Все — дураки, все — рогоносцы. Все — братья.
Он выпил еще бокал и встал, чтобы произнести тост; это привлекло внимание сидящих за соседними столами и даже стола почетных гостей, за которым что-то стряслось.
Полина казалась взволнованной. Он успокаивающе кивнул ей и решил следить за собой, чтобы не говорить слишком громко.
— Я пью за ваше здоровье… за всех вас. Пришла пора, и я должен попрощаться с вами, друзья, потому что сегодня вечером уезжаю… Возвращаюсь к своей работе, в свою страну, в свой город… Возвращаюсь домой, да. Здесь я не был дома. (Не бойся, Полина.) Но мне не хотелось уезжать, не поблагодарив вас. Я был не совсем в порядке, когда приехал! (Вокруг него послышался понимающий гул.) Я и сейчас не совсем в порядке, но хочу поблагодарить вас за то, что вы притворялись, будто не замечаете этого…
Тут Морис с самыми благими намерениями на свете вложил ему в руку бокал, и Клод залпом осушил его, даже не заметив, что это коньяк. Фу ты, черт! В конце концов, он пил в последний раз, находился здесь в последний раз, и вдруг, хотя ему всегда казалось, что он замечает их мельком, на бегу, за выпивкой или в антрактах, и вдруг до него действительно дошло, что он покидает друзей: Мориса — он немного попрошайка, но такой славный малый, супругов Герен, выглядевших словно испуганные мышки и вечно готовых накормить первого встречного, верзилу Дирка, толстуху Анну-Мари, Жоржа с его никелированным креслом-каталкой… И вот уже из-за других столов встают члены группы «Север», которые пробираются к нему, расчищая проход между стульями, к нему бросаются официанты, уже разносящие мороженое, Эльза, которая сидела за шумным столом Жанно и Боба, надменная и величественная (он называл ее сестрой короля), Эльза в бедном вязаном платьишке и красной шали, за ней Ванхоф, скромный и скрытный, но все же влюбленный в нее, и даже близняшки, такие страшненькие и трогательные, со своими беличьими подбородочками и белобрысыми волосиками. («Но разве вас приглашали?» — «Да нет, мы стояли во дворе, добрались сюда автостопом, Алекс велел впустить нас на кофе… Ждали у служебного входа».) И все они были ему знакомы, и все хотя бы однажды сказали ему какое-нибудь ласковое слово, терпели его насмешки, его пьянство, его перепады настроения… И он заметил, что Полина смотрит на него как на эквилибриста, все еще слегка волнуясь, — ведь он все-таки должен сознавать, что делает, — и почувствовал, как Жорж передал ему бокал, и Клод снова выпил, так как ему хотелось напиться уже не для того, чтобы ничего не видеть, а лучше все запомнить, и ему изо всех сил захотелось отдать им частицу своей души, потому что он был виноват перед всеми ними, особенно перед Полиной, в том, что равнодушно, словно соглядатай, взирал на них беспощадными глазами, взгромоздившись на свое горе как на пьедестал, и кое-кто из них, наверное, ощущал это, Полина, во всяком случае, переживала за всех. Тогда он рассказал им о книге. О женщине, которую увидел в окне, она читала с такой увлеченностью, что Клод, не зная, какую книгу держит она в руках — Библию или детективный роман, подумал, что ищет она в этой книге: способ убить свободный час, или от этого чтения зависит вся ее судьба.