— Ах, репетиции! Подумать только, что я три раза их пропустила…
— Бедняжка Мюриэль! Но ты не могла угадать…
— О, я свое наверстаю. В первую же получку закажу пятнадцать дисков, пусть мне придется обходиться без завтрака весь декабрь.
— В деревне есть музыкальный автомат. Знаешь, он стоит в зале их отвратного кафе. Я подумала, что мы должны бы ходить туда по очереди, по разу в день, и запускать его. Там есть «Аннелизе».
— Да? Неплохо. Я, если Дикки поправится через неделю, смогу закончить ему пуловер, который сейчас вяжу.
— Тот самый, в который ты вплетаешь свои волосы? Ведь если он поправится лишь через две недели, ты полысеешь!
— Патриция! Как ты смеешь смеяться над этим?
— Она ревнует. Но скажите, неужели мы сможем увидеть его только через две недели?
Полина незаметно ушла, чтобы побродить чуть поодаль, среди деревьев.
— Я вот завтра пойду обследую немножко этот их замок с привидениями, — бахвалился Дирк, — и им придется показать нам Дикки, хотят они того или нет. Нам тоже кое-что известно.
— И что же тебе известно?
— То, что эти птички с рожами ханжей расклеивали предвыборные плакаты!
— Может, их заставили! Когда поселяешься где-нибудь… Но теперь они больше не нуждаются в этом. Их магазинчики торгуют очень бойко…
— Что за название «Флора»? Почему не «Миндалины»?
— …у них уже восемь, а вскоре…
— Я немножко поболтал с этой девчушкой Розой во время турне, — сказал Марсьаль. — Знаешь, она совсем не дура. Мне хотелось поразузнать, куда мы попадем.
— Я скажу тебе, куда мы попали, даже никого не спрашивая, — в дерьмо!
Полина обернулась. Ни о чем не думая, она вышла на опушку парка. С места, где она оказалась, Полина увидела за вытянутым прудом фасад замка — там отдыхал Дикки — и заходящее солнце. Это было красиво. Все-таки прекрасно, когда любишь природу. Прекрасно и печально.
Часто все красивое навевает грусть. Однако на концертах Дикки ей никогда не было грустно. Но ведь прошло относительно мало концертов между несчастным случаем с Клодом и смертью Дейва. Может, теперь даже концерт Дикки вызовет у нее грусть?
«Это турне действительно приносит несчастье! — говорила Анна-Мари. — Ведь даже твой крестный остался с нами!» Для Анны-Мари все было просто. Полина «связалась» со своим крестным, который «сломался», потому что его бросила жена, и бедняга перебрал немного снотворного; в общем-то, Полина спасла ему жизнь, и он приехал поблагодарить всех, прежде чем вернуться к себе домой, где утешится, — ведь любое горе проходит, «никогда ничего не вернешь», — это известно, и наверняка, (таков был вывод Анны-Мари) «он сделает тебе дорогой подарок».
«Однако он мне не сделал такого подарка…» — подумала Полина с иронией, которой за собой раньше не замечала. Напрасно Клод вернулся, выражал сожаления, его грубость поразила Полину.
Полину потрясло не столько то презрительное уважение, с каким Клод относился к концертам Дикки, сколько его неприкрыто жестокое желание растоптать, глумиться над тем, что она любила, что для нее было самым восхитительным.
Постепенно в ней росло глубокое изумление перед этой жизнью, в которой перемешалось так много темного и страстного, этой озаряемой тусклыми проблесками жизнью, куда ей вскоре придется вступить.
Сегодня она открыла в себе первые признаки этого; потребность в одиночестве, беспричинную грусть, и, слабая, растерянно стоящая на пороге чего-то неведомого, она уже не находила всего, что ее защищало, — бескорыстной доверчивости, с которой она шла навстречу людям и жизни, жестокости, святого непонимания… Полина долго смотрела на золотой закат… «Как это грустно», — снова подумала она. Просто ее покидало детство, а она не догадывалась об этом.
Дикки говорил о презрении. О презрении сегодняшнем и вчерашнем. Неужели оно и есть настоящая жизнь?
Какова была его жизнь, когда Дикки был никто? Те же самые люди, которые презирают его сейчас — пользующийся успехом певец, популярный певец может быть только дураком! — презирали его и раньше. Правда, по-иному. Когда он жил в Монруже, в комнатенке без воды, его заставляли мчаться через весь Париж в надежде получить какую-нибудь роль и выпроваживали, даже не прослушав. «Мне просто хотелось еще раз взглянуть на ваше лицо», — цинично сказал ему один режиссер. Неужто это было «настоящей» жизнью? Он никогда не убеждал себя, что обладает талантом. Честно говоря, он вовсе над этим не задумывался. Но в нем всегда жило убеждение, что он имеет право на некоторое достоинство.