Эти чувства он выражал неуклюже. Пошло. Утверждая, что не желает «никому быть ничем обязанным». Даже с Мари-Лу скрупулезно подсчитывал свои расходы. Никогда не опаздывал. Всегда безупречно выучивал маленькие кусочки своих ролей, крохотные куплеты своих песенок. Ни разу он не попытался заменить товарища, который провалился. И все-таки того минимума уважения, которого он жаждал, ему добиться не удалась. И если бы он не обладал красотой, этим единственным даром, которым наделила его природа, то ему повсюду твердили бы, что у него нет подходящей внешности. Ну а потом что? Триумф. Дело случая. Удача, если можно назвать это удачей. Ибо в нем сидел Дикки-Король. С его вспышками безумия. Он думал, что он его изжил. Ведь Дикки также верил и в то, что имеет право на это безумие.
И вот он снова окружен презрением. Тот мальчик. «Я рассказывал вам о мальчике?» Об этом он рассказывал. А люди, которые изо всех сил стараются заставить его наговорить глупостей, чтобы потом разнести их повсюду?
— Я все прекрасно понимаю. Не настолько я глуп. О, я знаю, что в моем образовании есть пробелы, но…
Поль отлично все понимал. Те, кто богат деньгами и культурой, не прощали молодому варвару его «удачи». Они все еще считали Дикки достойным похвалы бедняком, который, хотя и лишен артистических склонностей, делает сразу два дела, занимаясь по вечерам, изучая их культуру, медленно усваивает, вместе с вещами, что необходимы для образа жизни определенной части буржуазии, смысл ее ценностей. Ее язык. Ее лицемерие. Он притворяется, будто всего добился сам, хотя его успех — дело случая. У сына владелицы бакалейной лавки благодаря его верхам, просто так, без усилий, появился «мерседес». Это подрывает все основы. И что у него за репертуар! Дикки Руа поет о любви! Эти штуки не годятся для Домов культуры. Его песни — искусство коммерческое. И аморальное. Эти молодые люди являют собой столь дурной пример, благодаря так быстро заработанным и — сверх того — выставляемым напоказ деньгам!
— Ты думаешь, именно это погубило меня? Материальное? Но мои песни нравились, я тоже нравился, публике нравилось… — Он опустил глаза, посмотрел на свои руки и вполголоса сказал: — Знаешь, говоря откровенно, в отдельные вечера… мне казалось, что я пел хорошо…
Отец Поль был уверен в этом. По-своему. Он вытирал пот с юного лба. Подносил стакан к пересохшим губам. Молчал, давая Дикки излить свое горе. Он не испытывал чувства вины, зная, что было подмешано к прохладному питью, в графин с лимонным напитком, стоящий на низеньком столике. Он, правда, несколько озадаченно спрашивал себя, каким образом извлечь выгоду из Дикки-Короля.
Граф дожевал свой сухарь и решил отправиться к отцу Полю заявить, что он не сдавал собственный замок этим паяцам. «Всему есть предел», — твердо сказал он, глядя на розовую чашку. — «Есть предел всему».
Но отец Поль уехал в Каор, где ему нужно завтракать с Алексом Боду, а граф, идя из главного здания, заметил у пруда двух юношей, что сидели на каменном парапете и полоскали ноги в воде, где жили карпы Людовика XIV. Пределов больше нет!
— Даже суперзвезда, — говорил Алекс, — не может себе позволить находиться в депрессии более двух, трех недель…
Отец Поль это хорошо понимал.
— А что, если для разнообразия мы возьмем на аперитив шампанского?
Они встретились в «Гимнастическом коне» — ресторане, который находился неподалеку от отеля «Астор», где Алекс развернул свою штаб-квартиру.
Этот совсем старомодный ресторан, уютный, с маленькими, почти семейными салонами, был идеальным местом для дружеского разговора о делах. Отец Поль удобно расположился в комфортабельном глубоком кресле.
— Еще несколько килограммов, — и мне придется таскать с собой кресло так же, как генерал де Голль таскал походную кровать! — заметил он, смеясь.
Алекс смотрел на него с откровенным восхищением. В нашу эпоху режима этот еще молодой мужчина так весело носит свои сто пять, сто десять килограммов… Впрочем, Алекса восхищает в отце Поле и многое другое. «Интересно, как он увиливает от налогов?» И жизнерадостность и аппетит отца Поля внушают Алексу доверие. Все остальное — мишура! Профессиональная необходимость! Зачем Алексу интересоваться случайным мистицизмом производителя готового платья? Этого импресарио «группы»? Зря он называет своих «Детей счастья» хором, это группа, как «Кур-Сиркюи», как «Минабль», товар, в котором Алекс толк знает; а эта «духовная община», наоборот, чужда ему. Она безразлична Алексу.
Для Алекса не существует ничего, что не имеет отношения к зрелищам. Если хотите, в жизни все зрелище. Нелепый наряд отца Поля — шапочка, домотканая ряса, большие монашеские сандалии — производят на него такое же впечатление, как если бы перед ним сидел спортсмен в халате, актер в сценическом костюме.