Вдруг группа фанатов, на которую он смотрел, не замечая их, зашевелилась. Их было человек сорок. Они прошли мимо псарни, под яростный лай собак (это вызвало на лице графа легкую улыбку) и свернули за угол северного фасада. Они направлялись к парадной лестнице. Граф поспешил из комнаты и бросился в кабинет, откуда, высунувшись из окна, мог видеть главный фасад. Пока он осторожно, чтобы не привлекать внимания скрипом ржавых ручек, открывал окна, группа приблизилась к подножию лестницы.
Джо встретил цепочку фанатов, которые поднимались из сосновой рощи к парадному входу, чтобы соединиться с подходившими со стороны дороги. Их будет ровно пятьдесят, как и было предусмотрено. Со смеху умрешь! Беспокоиться ради этого!
— Джо!
Перед ним остановилась Полина. Они отошли в сторонку.
— Джо, скажи, скажи мне. Кто же все-таки устраивает эти подлости, «дети счастья» или граф? Или…
— Какое тебе дело?
— Ты можешь считать это глупостями, штучками «детей счастья», но ведь они же делают что-то, ты не находишь?
— Конечно, они, — почти не задумываясь, ответил Джо. — Думаешь, они ангелы? Я ведь тоже могу купить белую майку! Каждый может купить белую майку!
Он заметил, что эти слова причинили ей боль, как он и рассчитывал, и странным образом обрадовался. Но он не заметил, что Полина еле заметно вздрогнула, испугалась; у Джо, своего ровесника, она ощутила ту же жажду нагрубить, причинить боль, в общем, властвовать над ней, подчинить себе, что на мгновенье промелькнуло тогда в глазах Клода. Для нее Клод больше уже не будет крестным-покровителем, как и Джо не станет просто приятелем…
— Разумеется, — вздохнула она. — Каждый может купить себе белую майку…
Но остается Дикки. Полине остается Дикки, который поет о любви. Она бегом догнала группу фанатов, направлявшихся к замку.
— Я не могу избавить тебя от этого, — сказал серьезно обеспокоенный отец Поль. — Они устроят скандал, им кажется, что я лишил тебя свободы, понимаешь?
Дикки в джинсах и кремового цвета шелковой рубашке был бледен, лицо у него слегка опухло, словно с похмелья.
— Они не имеют права принуждать меня, — мрачно заметил он.
— Конечно, не имеют… Но если бы ты знал, сколько людей пришло сюда предъявлять требования, на которые у них нет права… Люди с ума сходят, когда видят, что другие не признают тот образ жизни, который они себе выбрали, которым они довольны. Я принимал здесь родителей, я советовал своим малышам выйти вместе с ними из парка, пройтись в деревню, даже собрать чемодан и отправиться провести уик-энд куда угодно… И до сих пор обо мне ходят сплетни, будто я удерживаю их насильно. Эти родители не замечали, что дома их детки весили сорок пять килограммов и кололись как чокнутые, а здесь, если я позволял им выкурить сигарету с марихуаной, — это целая драма. Эти родители давали пятнадцати-шестнадцатилетним ребятам по десять франков и день на карманные расходы, и они же возмущались, что тут их деток не осыпают золотом… Это люди, которые верят во что угодно, стучат по дереву, видят летающие тарелки и воображают, будто можно вылечить рак травами или в Лурде, и они же возмущаются, потому что мы пытаемся привить немного дисциплины и ума этим малышам, которые без этого угоняли бы машины или занимались кое-чем похуже…
Отец Поль был искренен, он недоговаривал, но был искренен больше, чем обычно. Он откровенничал потому, что никогда никому не откроется в своем бессилии. И по какому-то несправедливому повороту дела, именно в этом ему не удавалось никого убедить. Он прекрасно знал почему. «Ведь надо все бросить». Но отказаться он не мог только от одного — от надежды оправдаться однажды в глазах Роже. О! Оправдаться не только в том, что он преуспел, создал группу «дети счастья», повидал свет и сумел этим воспользоваться, но и в том, что с детства умел завоевать симпатию, любовь, доверие, в том, что ему стоило лишь руку протянуть, чтобы сорвать плоды, которые Роже не доставались…
— Я не готов, — сказал Дикки. — Понимаешь, они, наверное, ждут, что я им скажу о чем-нибудь… личном? А просто так, без музыки, без освещения, это разве пройдет?