— Поль? Я звоню вам потому, что очень занят и приехать не могу, но дело весьма срочное. Что это за затея с представлением у вас в замке?
— Никакого представления не будет! Обычное музыкальное собрание. Мы пытаемся вновь объединить фанатов Дикки Руа, который, как вы знаете, разделяет наши идеи, и членов моей маленькой общины… Это частное собрание и, смею заверить, совершенно безобидное.
— Вы не могли бы его отложить?
— Это трудно, — задумчиво ответил отец Поль. — Трудно. Создалась какая-то весьма странная атмосфера… Жан, мне трудно вам объяснить это по телефону. Но полагаю, что после этого собрания все вновь прибывшие разъедутся. Впрочем, насколько я понял, наш друг Дикки сразу же уедет в Париж.
— Так было бы лучше. И было бы лучше, если бы собрание вообще не состоялось. Вам, разумеется, виднее, но…
— Боюсь, — возразил отец Поль, — что мы уже не сможем ему помешать…
— Собранию?
— Да, или чему-нибудь подобному. Жан, у меня довольно крупные неприятности.
— В Париже зашевелились, — сказал комиссар Линарес. — Я предупреждаю вас чисто по-дружески. Мне задавали вопросы. Это исходило от префектуры, но на самом деле все это идет от парижских ассоциаций. Боюсь, что Дикки Руа, как человек, разделяющий ваши идеи, излишне заметен. В этой игре слишком крупные интересы… Будьте осторожны, Поль.
— Не знаю, можно ли еще говорить об осторожности. Я не могу решиться, поставить ли мне на карту все или постараться замять это дело. Если сказать точнее…
— Не надо. Никаких уточнений. Я не желаю ни о чем слышать. Я лишь предупреждаю вас, что если вы устроите это собрание, то не исключено, что они захотят загнать вас в ловушку. Вы знаете, достаточно соврем немногого. А со всеми этими молодыми людьми, которые там собрались… Вы действительно не можете подождать несколько месяцев, не нарушая ваших планов?
— Я могу отказаться от своих планов, но не могу отложить собрание на неделю. Жан, я больше не в силах их сдерживать. Я могу лишь идти у них на поводу…
— Хорошо. Хорошо. Со своей стороны, я сделаю все, что смогу. Но и я не всесилен. Храни вас бог…
Это был первый полицейский комиссар, от которого отец Поль услышал: «Храни вас бог…» Но сейчас ему было не до смеха.
«Я сделал это». Случившееся потрясло Дикки больше, чем полный амфитеатр в Безье. Целых четыре года вокруг него так много сплетничали, обманывали, с добрыми или злыми намерениями скрытничали, что Дикки уже точно не знал, то ли его успех преувеличивают, чтобы его успокоить, вырвать какие-нибудь уступки, польстить ему, то ли преуменьшают, чтобы ограничить его требования.
Впервые он говорил со своими фанатами без заранее подготовленных текстов выступления, ответов на вопросы, и они поняли его. Дикки ощущал, что, помимо его жалких слов, сказалось еще нечто. Но он мог ошибаться. Эта возникшая в нем сила может оказаться просто-напросто иллюзией.
«Я сделал это».
И все-таки некий импульс исходил от него. И впервые это случилось вне сцены. Он отказался воздействовать на Колетту, даже на Дейва. Дикки не признал за ними права на безумие, на наркотики, он был не способен избавить их от этого, но и был не способен присоединиться к ним. Он — между двух миров. И вечно будет между двух миров, теперь он это знает. Но Дикки больше не придавал значения различию этих миров, ведь в каждом из них заключалась частичка его самого, которая имела право на существование. В каждом.
Дикки больше не боялся зеркал, не боялся собственного лица. Освобожденный, он смотрел на себя в упор. Дикки Руа. Дикки-Король.
— Даже Отцу ни разу такое не удавалось. Потрясающе!
— Отец выше этих дешевых штучек!
— Не скажи.
— У Дикки дар.
— Фитц, ты жалкий дурак. Какой там дар! Если ты этого ищешь, тебе лишь остается записаться на курсы фокусников… Истинный аскетизм…
— …святые тоже творили чудеса! Даже Будда…
— …Фитц прав! Когда мы называем кого-то святым…
— Но ведь никто не станет утверждать, что собак подкупили! Он их прежде в глаза не видел!
— Во всяком случае, если Отец пригласил Дикки, то не без причины!
— Он же неграмотный!
— Не будь снобом!
— Можно обладать даром, не зная, как его применять! Истинная мудрость в другом. Иногда требуются годы…
— Да, а иногда одно мгновенье! В каждой секунде заключены века, в секунде — вечность!
— Оно же абсолютно бессмысленно, сие пресловутое чудо!
— Верно, бессмысленно!
Это был хаос, прекрасный, абсолютный хаос. «Дети» еще соблюдали «получасовые сеансы по освобождению от чувства неудовлетворенности», но настоящим освобождением был этот хаос. Общее смятение усугубляли фанаты, которые путались у всех под ногами, мешали работать, задавали вопросы.