Рояль привезли в замок около пяти часов. Бабушкино фортепьяно вытащили на террасу, на солнцепек, и там забыли. Отец Поль обнаружил это лишь позднее: он был занят, не выходил из кабинета. Он надеялся, что граф не высовывайся из окна. Да и что, в конце концов, он мог поделать?.. К чему все это беспокойство? Репетиция проходила отлично…
— Ты не думаешь, что нам надо хотя бы разок прорепетировать с «детьми»? — осторожно спросил Жан-Лу.
Дюжина «детей счастья» толпилась в библиотеке; они были в джинсах, белых майках и сияли, как про себя отметил Жан-Лу, заученными улыбочками. Он находил, что у них чересчур восторженный вид. Дикки стоял, облокотившись на высокую скамью; он тоже был в белом, выглядел очень молодо, овал его похудевшего лица и прозрачные глаза производили какое-то загадочное впечатление.
— Конечно, — ответил Алекс, желая показать, что Дикки не вышел из-под его контроля.
— Я, конечно, могу спеть, — словно эхо, повторил Дикки.
Но еле уловимая, непохожая на прежнего Дикки интонация, прозвучавшая в его голосе, заставила Жана-Лу вздрогнуть. Может, это просто вызвано тем, что Дикки хорошо отдохнул.
— Что они разучили? — прибавил он, указывая на «детей счастья».
— Знаешь, мы выбрали совсем немного, это же не сольный концерт, а проба, фанаты потом сообщат нам о своем впечатлении… Итак, мы решили, чтобы несколько попасть в тон группы, взять «Мечтал о мире я таком» и «Проблему рая»… Потом на всякий случай они разучили «Новые пути, новые судьбы» и, как мне сказала та девушка, «Аннелизе», «Речку» и «Друзей детства».
— У меня разве всего шесть песен? — спросил Дикки.
И снова Жан-Лу удивился: ведь подобный вопрос был не в стиле Дикки.
— Ты увидишь, может, хватит и двух… — послышался глубокий голос отца Поля. (Он только что вышел из кабинета.) — Иногда на наших сеансах хватает и десятка фраз, чтобы заставить некоторых «детей» воспарить душой. Естественно, завтрашнее собрание будет носить несколько иной характер, по правде говоря, мы совершенно не представляем, во что все это выльется.
Отец Поль оглядел своих хористов и, кажется, остался доволен. Все улыбались.
— Вы рады петь вместе с Дикки?
— Мы счастливы петь о счастье, — послушно откликнулся хор юных голосов.
— Вместе с Дикки.
— Мы счастливы петь о лучшем мире.
— Вместе с Дикки.
— Мы счастливы…
— Вместе с Дикки.
Отец Поль прервал эту литанию, которая звучала все громче.
— Завтра, дети мои, завтра. Сеанс состоится завтра. Репетируйте хорошенько. Я вас слышу из кабинета.
Он ушел. Поводов для беспокойства явно нет. Наверно, это всего-навсего горе, причиненное Роже, ослабляло его силы и вызывало какое-то предчувствие. Библиотеку опутывали провода, заставляли картонные коробки с динамиками; Жанно о чем-то перешептывался с техником по звуку. Боб проверял какие-то приборы. Все трое не обращали ровным счетом никакого внимания на окружающую обстановку, которая могла показаться странной. Они работали в худших условиях, да еще вместе со всякими чокнутыми. «Наверное, я относился бы ко всему, как они, если б это не был мой замок», — подумал Жан-Лу. Наверное, он несколько сурово вел себя с дядей, забившимся в северное крыло, словно старый обшарпанный стервятник. Хватит ли у него, в самом деле, храбрости продать замок? Он помнил, как выглядела библиотека во времена дедушки, бесчисленные тома в кожаных переплетах, помнил огромный рояль светлого дерева, который покрывали старой кашемировой шалью; мама играла Шуберта, а его, поскольку он обладал способностями (?), с пяти лет засадили за учебник музыки… И вокруг все уже говорили о протекающих крышах и плохом доходе от виноградников, о последствиях войны, и у дяди Жана уже срывался и дрожал голос, когда он возмущался происходящими переменами.
А сегодня в длинной пустой комнате находятся с дюжину молодых людей, которые блаженно улыбаются, мошенник, помноженный на шарлатана, художественный руководитель, который за всю жизнь так и не понял, что это за штука, «художественность», и Дикки-Король. А он стал автором песенки «Аннелизе», пользующейся успехом у публики, — «о, не правда ли, Алекс, она так популярна у „настоящей“ публики?» — и в семье его считают «несчастным Жаном-Лу», жалеют с каким-то презрением, будто он посажен в тюрьму за оскорбление нравственности.