Ее абсолютно не трогали иронические замечания по этому поводу, свою девственность она рассматривала как забавную оригинальность, свидетельствующую о самостоятельности мышления.
— Чтобы казаться интересной, мне не нужно прибегать к этому, — добавила она, чтобы упрочить свои позиции. (И спохватилась, ведь ее «это» могло задеть Анну-Мари.)
Но и у ее подруги было свое выношенное кредо:
— Подумаешь, а я вот такая, и ничего не могу с этим поделать, у меня огненный темперамент…
И они, покатываясь со смеху, в один голос затянули известную песню «Огненный темперамент».
— Тише! — крикнул кто-то из глубины.
— А как ты думаешь, у этой монахини из Компьеня есть мужчина?
Вернулась Эльза Вольф с туалетной сумочкой в руках, и, глядя, как она отыскивала взглядом место для ночлега, будто кресло на банкете у префекта, а потом решительным шагом направилась в самый неудобный угол, девушки чуть не задохнулись от смеха.
— Ничего себе нашла местечко — рядом с туалетом! Там она глаз не сомкнет…
— Может быть, сказать ей?
— Фи…
Анна-Мари была слишком ленивой, чтобы встать после того, как ей удалось втиснуться в свой мешок. Полина же была еще слишком молоденькой, чтобы относиться с участием к преподавательнице, которой перевалило за пятьдесят. Девушки снова стали шептаться.
— Ты думаешь, все монахини девственницы? Я жила у них, у этих святош, и подольше, чем ты, видела, что это такое. Даже лучшие из них — слабоумные, бедняжки. Ты думаешь, они не от мира сего, витают в облаках? Нет, они пересчитывают свое тряпье, и если хоть чего-то не хватает, поднимается визг; а их дурацкая мораль: все мы одна семья, не плюй в колодец, — понимаешь, что я хочу сказать?
— Совершенно верно! Именно так говорят монахини!
Еще некоторое время, лежа в своих мешках, они давились от смеха. Одна из девушек приподнялась и крикнула: «Замолчите вы или нет?» — и снова упала как подкошенная.
— Знаешь, — прошептала Полина, — иногда я начинаю сомневаться, а верят ли они, эти монахини?
— Что?
— Верят ли они в господа бога. И верят ли в него кюре.
— Ну это, пожалуй, слишком!
Анна-Мари была девушкой широких взглядов, но не бунтаркой.
— Уверяю тебя! Однажды я пропела папиному приятелю, капеллану, куплет «Любви должно хватить», ты ведь знаешь, как это красиво, и даже подарила ему пластинку. Знаешь, что он сказал? Лучше бы вы усерднее занимались стенографией, дитя мое. Слово в слово!
— О!
— Папа же, заметь, повел себя очень хорошо. Он назвал его занудой, и они поссорились. Папа, между прочим, против религии. Он дружил с капелланом, потому что когда-то они вместе играли в футбол. Отец не понимает Дикки. Совсем. Но он сказал мне: поезжай, развлекись, у тебя такой возраст.
— И что?
— Ничего. Я ведь езжу в турне не для развлечения. Все эти молодежные гостиницы, кемпинги и сандвичи…
— Но тогда почему же все-таки ты ездишь за ним?
Анна-Мари была озадачена.
— Тебе не понять. Я верю в Дикки. Видела, как сегодня вечером он подошел поговорить с калеками, которые сидели в проходах?.. А когда он запел «Кто б ты ни был», как они были счастливы… Ни один кюре не сможет такого сделать.
Эти рассуждения превышали мыслительные способности Анны-Мари. Она взвесила все «за» и «против».
— Ты думаешь о подобных вещах потому, что все еще девушка, а в глубине души, сама того не сознавая, хочешь одного — переспать с Дикки.
Полина попыталась трезво разобраться в сути проблемы.
— Нет, я в этом не уверена. Во-первых, каково бы ему, бедняге, было, если б пришлось удовлетворять всех фанаток! И потом… нет. Знаешь, он дает нечто другое; сама посуди, мы приезжаем в какую-нибудь дыру, где ничего нет, и в открытом поле, как в прошлом году в Бретани, разбиваем шапито, устанавливаем прожекторы, появляются люди, взбудораженная детвора, и вдруг все это начинает бурлить, все варятся в одном котле и…
— Совсем как в цирке, — говорит Анна-Мари. — Почему же ты тогда не ездишь за Медрано?
— Ну что ты, — уверенно отвечает Полина, — как можно их сравнивать; Дикки — это пророк.
Парк. Вытянувшись в своем спальном мешке, Полина глядела на звезды. Легкая дрожь пробегала по ее хрупкому, еле защищенному от холода телу, но девушка, свернувшись, как сонная собачка, в комок, не замечала этого. «Звезды и свобода», — шептала она с восторгом. В голове звучали припевы, в ушах раздавались великолепные популярные мелодии, и ей казалось, что даже дышать она стала свободнее… Дружба, музыка, прекрасная звездная ночь, и впереди столько вечеров, столько возможностей слушать Дикки… Ах, если бы она могла разделить эту радость со своей вечно озабоченной матерью! С отцом — у нею, конечно, есть футбол, но разве этого достаточно? И особенно с Микки, который немного играл на гитаре и был для нее самым близким из братьев… Но Микки посмеивался над кумиром Полины. Беззлобно, но посмеивался. «Почему же, — спрашивала Полина, — под этим звездным небом не все любят поэзию?» И, несмотря на это облачко тихой печали, правда не лишенное очарования, она наконец, уснула абсолютно счастливой.