Концерт Клода Франсуа явился для него откровением. Фредерик смотрел на певца как попавший в Лурд паломник на Фатиму. Блеск парчи, лучи прожекторов, ножки девушек и более всего глуповатое ощущение огромного счастья, сплотившее орущую толпу в единое целое, ослепили его. Хотелось окунуться в этот мир. Такое откровение исключало возможность критической позиции, если бы таковая была у Фредерика: но ее у него не было. В лицее он постигал знания как инородную культуру, которая могла послужить ему в будущем, хотя эта культура была одинаково чуждой и его собственному миру, и миру его родителей, как чужды ему его товарищи. Ничто глубоко не отложилось в его сознании: ни люди, каковыми они были или должны были бы быть, ни квадрат гипотенузы, ни «Мнимый больной», ни география. Но наконец-то и он услышал «голоса». По-настоящему обезумел, ибо от природы вовсе не был экзальтированным; и как одержимый устремился к открывшейся ему цели. Разузнавал все, что мог. На эстраде можно много заработать, убеждал он себя, рассуждая с виду разумно, хотя это и было признаком подлинного безумия. У него нет профессиональной подготовки, знаний? Он приобретет их. Ведь есть же у него способности к языкам. Под предлогом поездки в Париж он забрал деньги со своего счета. Снял на два месяца комнату для прислуги у родителей одного приятеля. И не был удивлен, что эти обеспеченные люди, добропорядочные буржуа, запросили с него по пятьсот франков в месяц за крохотную комнату с умывальником на лестничной клетке. Это их право законно. Он очень быстро узнал цены на жилье. Его хозяева извлекали максимум из того, что имели: по тому же принципу жила его мать, его деревня. То, что эти зажиточные буржуа были членами какой-то левой партии, его бы вовсе не возмутило, узнай он об этом: он ведь не имел никакого представления о «левых». Его интересовало только одно — как проникнуть в мир эстрады. Каким-то чудом он вскоре нашел место ассистента у иллюзиониста. Он написал родителям, что не вернется ни в лицей, ни домой, что нашел работу и скоро сможет посылать им деньги. Родители, которые никогда не верили в его диплом бакалавра (идея учителя) и считали, что всякая работа хороша, как бы она ни была тяжела, не воспротивились этому решению. Раз в месяц Дикки писал им письмо с отчетом о том, сколько заработал и сколько истратил, а когда мог, посылал пятьдесят или сто франков, которые мать откладывала для него. У Дикки снова появился свой счет. Иллюзионист был стар, разочарован. А Дикки предельно любезен, добросовестен и внимателен: «Выпейте ваш сироп, господин маг». Они выступали в кабаре, в мэриях, на детских праздниках в пригородных школах. В кругу коллег-иллюзионистов Дикки немного жалели, восхищались тем, как терпеливо и ласково разговаривал он со стариком. Юноша выступал в ревю, скетчах; голос у него был совсем глухой, а красивое лицо — невыразительно. Как позднее заметил Алекс, его по дружбе всегда выручали: он ведь никогда ни о ком не говорил плохо и никогда не занимал денег. Появилась Мари-Лу. В то время она была ведущей одного ревю в мюзик-холле — огромный авторитет в глазах Дикки! И тоже происходила из крестьян. Еще одна точка соприкосновения. Она научила его любви, водила по кабаре, приобщила к хорошей кухне; с шестнадцати до девятнадцати лет Дикки жил в крайнем напряжении, а с нею вновь обрел способность смеяться. Он полюбил ее всем сердцем, искренне и нежно, но без страсти: страстью его оставалась сцена.
Мари-Лу ввела Фредерика в профессиональную среду, и благодаря ей он выступил как статист в ряде оперетт, получил место рассыльного в «Фоли Бержер» и даже сыграл две-три маленькие роли в кино. Но это молодое бесстрастное лицо, за которым не угадывалось никакой тайны, никакой внутренней борьбы, никого не заинтересовало. «А что прикажете делать с таким голосом?» — говорили Мари-Лу. И все же Фредерик был доволен. Он зарабатывал на жизнь. Откладывал немного денег. Никогда не угощал никого выпивкой. Сам с невероятной тщательностью стирал и гладил свою одежду. Всегда был опрятен. Он обладал природной элегантностью с налетом бесшабашности. Если было надо, умел обходиться без еды. Никогда не соглашался взять ни одного су от Мари-Лу или жить вместе в ее «кокетливой квартирке» в Батиньоле. Лишь время от времени он просил у нее позволения принять ванну. И все так же жил в комнате для прислуги, почти такой же тесной, как предыдущая, но здесь хотя бы был водопровод. Если бы он задумался, он признался бы себе, что за пять лет, проведенных в Париже, то есть к двадцати одному году, он немногого достиг по сравнению с тем, что было у него в шестнадцать; все еще не приобрел никаких профессиональных знаний, и по-прежнему единственным его богатством была красота, которая увянет «как травка в поле»… Однако Фредерик был слишком далек от подобных премудростей. И этот степенный, неизменно пунктуальный юноша, у которого никогда не увидишь ни оторванной пуговицы, ни пятна на джинсах, этот всегда готовый помочь (если речь шла не о деньгах) парень все это время с одержимостью безумца, будто библию, изучал «Хит», «Подиум», «Премьеру», «Фотостар», как фанатик, ревностно уверовал в силу случая, догмат неизбежных лишений, чудо-встречу, и, подобно снятой Бернадетте, предчувствовавшей видения, ждал Вестника, который откроет в нем скрытые достоинства. Он встретил Алекса. То, о чем он читал, свершилось. Родился Дикки-Король.