Лифт, распахнутый, словно кровать, уже ждет. На лице доброй толстухи — растерянность. Но и ему наркотики не даром достаются. Никто никому не делает подарков просто так.
— …Не прав?
Он сейчас бросит ее здесь, раздвижные двери захлопнутся на пороге почти достигнутого блаженства. И Жанина, не помня себя, как Иуда, вдруг предает своего кумира…
— Да… да… ты, разумеется, прав…
Они входят в лифт. Дейв чрезвычайно доволен. Ведь это была всего-навсего шутка. В сущности, он ничего не имеет против Дикки. И против Жанины. В нем даже просыпается желание… В коридоре он подталкивает ее.
— Давай пошевеливайся. Уж если есть балдахин!
В этом номере, обставленном мебелью в стиле барокко, действительно есть кровать с балдахином…
Еще один бар. Выехав из Антверпена, он не пропускал почти ни одного из них. Но какое это имеет значение? Клод был совершенно убежден, что никогда не перепивал. Правда, Фанни иногда говорила ему… Да, он действительно очень быстро хмелел, но скорее от того, что его переполняла радость жизни, восторг. Помнится, прежде после красивого гола и двух кружек пива он и Аттилио как бы переселялись в иной мир. Такое же наслаждение он испытывал от близости Фанни, да, да, такое же опьянение. Страны, лица, картины, сады — видеть все это вместе с ней, быть единым целым — проклятье — во всех смыслах слова, — разве это объяснишь, разве это поддается пониманию? А теперь эта бесконечная дорога, жалкие гостиницы на пути и кругом толпа, среди которой только острее чувствуешь свое одиночество, да еще жара… Разумеется, он мог бы уединиться где-нибудь высоко в горах, в Севеннах, или поехать в Парму, как советовал Юбер. Обитель возвышенной меланхолии. Нет. Он предпочитал терзать себя во второразрядных гостиницах, где останавливаются семейные люди, в пропыленных барах, оклеенных какой-то имитацией под английскую клетчатую ткань — шотландка на стене особенно раздражает в жару. Два небольших окна выходили на довольно тихую маленькую площадь. Видно было табачный киоск, бакалейный магазин, лавочку торговца сувенирами; туристы сновали по площади в шортах и даже в купальниках, напоминающих мужское нижнее белье. Фанни это покоробило бы. Его тоже, разумеется, коробило (или она убедила его в этом), но нижнее белье непонятно почему казалось ему более человечной одеждой, чем, например, итальянский костюм хорошего покроя. Демагог. А если взять да и поселиться в каком-нибудь густонаселенном квартале большого города? В Ницце, например, на площади Гарибальди, где такая пропасть парикмахеров, что сразу ясно — выбритый подбородок и кипельно белая рубашка — это и есть настоящая роскошь для многих бедных людей, отправляющихся на мизерные заработки… В какой-то момент Клоду показалось, что и он почувствует себя лучше, когда ему будут стричь волосы под этими гулкими прохладными сводами… Затем он представил себе, как Аттилио в белой рубашке, аккуратно подстриженный, выходит в воскресенье на кухню и говорит ему: «Будь мужчиной». Нет, старые друзья поняли бы его не лучше, чем приятели матери и служащие банка, так высоко оценившие его неувядающую активность — подразумевалось, что он ведет себя вульгарно.
— Двойное виски, — сказал Клод, не взглянув на бармена.
Почему виски? Он с тем же удовольствием выпил бы пастиса, белого или розового вина, пива… Нет, пивом пришлось бы буквально залиться, чтобы снять ощущение боли. Розовое вино… В барах его не пьют, этот напиток употребляют на воздухе, под деревом или разноцветным зонтом, у бассейна или на многолюдной площади, но не в баре, который облепили мухи и где абсолютно никого нет, кроме бледного, как подвальный гриб, бармена и мужчины, избегающего людей, потому что он слишком сильно любит или любил.
— Нельзя ли поживее!
Бармен с кислой миной, вполне соответствующей омерзительной обстановке в баре, налил виски.
— И вы называете это двойным виски?
— Я налью вам второе попозже, куда торопиться? — то ли вызывающе, то ли дружелюбно ответил бармен.
Клод предпочел дружелюбие.
— Тебе не одиноко здесь, а? — сказал он и залпом осушил стакан.
— Никуда не денешься, — ответил бармен и, казалось, углубился в себя.
Затем снова налил Клоду виски и сжал губы, будто давая понять: «Я буду говорить только в присутствии адвоката».
— Почему не денешься? У тебя здесь слишком большая семья, да?
— Я здесь последний сезон.
Причина его уклончивости не очень-то интересовала Клода. Но он заставлял себя продолжать разговор, один за другим задавал вопросы — по капле, будто лекарство цедил в стакан.
— Не густо с чаевыми? Или с девочками? Еще одно виски, пожалуйста.