— Куда смотрит Серж? И где этот наряд полиции? — в ярости взвизгивала Жанна. — Мы как раз запели на три голоса «Падай снег в молчанье ночи». Ничего себе получилось молчанье!
— Тише! Тише! Кажется, они успокоились…
Дикки запел свой самый популярный шлягер «Одною я живу мечтой». Он исполнял его в середине второго отделения. Обычно в конце этой песни под припев «Огоньки любви» немного раззадорившаяся публика щелкала зажигалками, а прожекторы постепенно гасли. Трюк почти всегда удавался. Добившись таким образом единодушия в зале, Дикки завершал свое выступление двумя нежными мелодиями «Мое одиночество» и «Цепи любви», затем под всеобщий восторг удалялся со сцены и вновь выходил со своей вокальной группой, чтобы закончить концерт на более веселой ноте — исполнением песни «Ни один инструмент не фальшивит», которая давала возможность представить публике музыкантов, не нарушив ритма всего представления.
После этого вызывали на «бис», и Дикки, выпив стакан воды, осторожно обтерев пот и чуть подправив грим, соглашался выйти снова, иногда в махровом халате (если овации продолжались более шести-семи минут), чтобы спеть с одной только Минной на втором плане свой неизменный шлягер «Одною я живу мечтой», который публика продолжала напевать даже после того, как Дикки уже давно ушел со сцены и только музыканты продолжали аккомпанировать этому прощанию в ночи.
Итак, стоило Дикки пропеть первые строки «Одною я живу мечтой, чтобы любовь не проходила…», как Алекс, стоя за кулисами, снова услышал невнятные крики в глубине зала. Дейв прозевал несколько нот. Рене налег на ударные инструменты, чтобы заглушить шум, а Жанно включил на полную мощность синтезатор. Дикки, казалось, растерялся от громового сопровождения, которого не ожидал. «Он забыл набрать дыхание!» Алекс стучал ногами. Третью музыкальную фразу Дикки запел, не переведя дыхания, немного понизив тональность: «…о жизни чистой и прозрачной, как родниковая вода…» Именно на слове «чистой» должны были прозвучать те самые верха, которые почему-то ласкали слух и заставляли замирать публику. Дикки сделал незаметную паузу перед словом «жизнь», и Алекс сжал кулаки. «Он не вытянет… Не вытянет!» Голос Дикки сорвался. Словно сам тому удивившись, певец на секунду смолк. Щелкнул синтезатор Жанно. Патрик застыл с поднятой рукой. Жюльен, не зная что делать, оцепенел. И в этой длившейся десятые доли секунды тишине Алекс и девушки из трио совершенно отчетливо расслышали крики двух-трех человек, вопивших: «Брани, Каллас! Да здравствует опера! Тоска! Тоска!»
— Это там, слева, в глубине! Скорей!
Зрители вставали, смеялись. Одни шикали, другие аплодировали смутьянам. Дикки молча застыл посреди сцены.
Серж спешно отправил в тот угол двух здоровяков, таскавших инструменты. И с ними Фредди для верности — крикунов, по всей видимости, было немного. Но пока трое мужчин, обогнув шапито, добежали до входа, в одном-двух рядах молодежь, которая поначалу посмеивалась, оборачивалась, задавая друг другу вопросы, решила вдруг развлечься, поддержав рефрен двух пьяниц, и, корчась от смеха, скандировала: «Каллас! Каллас!»
Остальные зрители пытались утихомирить их, какой-то пожилой мужчина, возмутившись, встал, вслед за ним поднялась группа молодежи… Запахло скандалом.
— Но ведь это шайка! Шайка! — стонал Алекс. — Куда смотрит полиция, а грузчики, спят они, что ли, а фанаты… Я ведь говорил, что…
Грузчики и Фредди безо всяких церемоний скрутили двух крикунов, которые, давясь от неудержимого смеха, ничуть не сопротивлялись, и вывели их. Оторопевшие и все еще хохочущие, они опять очутились на маленькой площади и, увидев скамью, рухнули на нее.
Неистовство молодежи не прекращалось. Кто-то очень громко крикнул: «Позор!» — но к чему это относилось — к концерту или к скандалу, — было не совсем ясно. От неожиданности на какой-то миг публика затихла, и Дикки сумел этим воспользоваться. Ценой большого внутреннего усилия, о котором говорили лишь капли стекающего по лбу пота, ему удалось собраться. Не обращай внимания на невнятный гул, то вспыхивающий, то затихающий в глубине зала, Дикки обернулся к ударнику Патрику, знаком попросил его сыграть вступление. И, перекрывая шум, запел во весь голос, дошел до верхней ноты и метнул ее в зал с такой силой, что стрела попала прямо в цель: толпа, получив удар в солнечное сплетение, покорилась сразу же, как укрощенное животное, издала глубокий вздох и взорвалась бурей аплодисментов. Дикки, от напряжения изменившийся в лице, жестом повелителя стихий потребовал и добился тишины, а затем каскадом золотых стрел в зал посыпались его «верха».