— Ну конечно, что-то происходит, твое появление, разумеется, это…
— Вовсе нет! Не то! Нечто странное, как будто я самого себя вижу издалека, присутствую в зале.
— Это оттого, что ты слишком часто повторяешь один и тот же прием, — говорит Алекс с уверенностью, которой далеко не чувствует. — Все великие певцы пережили это. Пиаф, например, Монтан, многие актеры, даже…
— Ты так думаешь? Но я все время чувствую на себе чей-то взгляд. Дурной глаз. Честное слово, мне иногда кажется, не эти ли «Кришны»…
— Но их еще здесь нет!
— Кажется, в Гренобле они проводили сеанс «свидетельства», они это так называют, и какой-то ребенок, упав со ступенек, разбился насмерть, — весь дрожа, сказал Дикки.
— Но это может случиться с кем угодно!.. Когда в Ниме выступал Лама, с трибуны…
— Тоже упал ребенок, я знаю. Но ведь он не разбился.
— Стечение обстоятельств!
— А огромный тент, который в Безье свалился на голову твоим «Детям счастья» и поранил тринадцать человек! Тринадцать! Об этом писали газеты.
— Во-первых, какой такой тент? Эти тенты всегда падают. Мистраль… К тому же подобные сеансы не устраивают в бывшем аббатстве. Кто же рассказывал мне, что какой-то недовольный ризничий?..
До чего же они запутались! Ну просто барахтаются в сетях! Пытаются пренебречь логикой жизни, справедливостью мироустройства на принципах прав и заслуг и сразу же становятся суеверными, безумными.
— А с каких это пор ты читаешь газеты? Кто опять разложил их у тебя на глазах? Ручаюсь, это Роже. Хитро придумано!
Доктор, в глубине души наслаждавшийся сценой между Алексом и Дикки, сразу подскочил.
— А почему бы Роже не сделать этого? Почему бы ему не предупредить меня, если он верит, что эти люди приносят несчастье?
— Ты в самом деле веришь в это? — угрожающе спросил Алекс. — Или ты говоришь так, просто чтобы смешать их с грязью?
— О! Какой мне смысл?
Действительно, какой смысл Роже Жаннекену, тридцатидвухлетнему врачу, благодаря лечению Дикки начинавшему приобретать известность, да еще родственнику отца Поля, а значит, пусть немного, но все же извлекающему выгоду из его предприятий (в какой-то момент Алекс даже задумался, а не являются ли вспышки враждебности Роже к брату Полю своего рода комедией. В конце концов именно Поль поговорил о Роже с графом де Сен-Ноном, хозяином замка, а тот рассказал о нем своему племяннику Жану-Лу, который рекомендовал его Алексу), короче, какой смысл Роже Жаннекену мешать их с грязью?
Алекс, однако, прекрасно знает, что не всегда и не все объясняется смыслом. К несчастью, он сам, если это не касается его «ремесла», не ищет объяснения вещам и не пытается разобраться в людях…
Алекс «дожимает» певца:
— Послушай, Дикки, ну сделай красивый жест. Позволь им приехать, это воодушевит всех остальных. И пригласи-ка Мари-Лу на денек-другой… Тебя тоже это подбодрит.
Нокаут! Доктор прикусил нижнюю губу с такой силой, что выступила кровь.
Любовь. Любовь — предательство, любовь — разочарование. Об этом тоже поется в песнях. И вот в личную, тайную жизнь Полины, где его не было несколько лет, как в парадную дверь снова врывается Клод. Брошенный мужчина, который от отчаянья напивается, устраивает скандал. Ее крестный отец. Но она готова простить его. Правда, почти не обнаруживая сочувствия: Полина еще не утратила простодушной жестокости, свойственной детям. Их способности принимать все как есть. Ее крестный покинут, уехал из Антверпена, скитается, пьет? Пусть. Она готова вообразить, что он навсегда бросил банк и великолепную, как считали в семье Фараджи, квартиру. Это ужасно и красиво. Это любовь.
Теперь она думает о вновь обретенном крестном, как о человеке неприкаянном, сбросившем путы. Теперь он стал ей еще дороже. Привлекательное. Ближе к Дикки.
Она восхищалась им. Какой скандал он устроил! Надеялась снова увидеть его. И даже не думала жалеть.
На расчищенную под шапито площадку все прибыли скопом: «Дети счастья» в своем автобусе, Клод в красном «феррари» с откидным верхом, фанаты, публика и постановщик Серж, всем своим видом дающий понять, что катастрофа, как всегда, неизбежна. Но Полина, увидев здесь своего героя, была не так удивлена, как могло бы быть в любом другом месте, но около шапито она ожидала чего угодно. Это невозделанное поле, кусок пригородной земли, уже усыпанный обрывками жирной бумаги, шапито, вокруг которого выстроились автомобили и автоприцепы, — все это Полина нежно, хотя и не слепо, любила. Она видела провода, змеившиеся по сухой траве, слышала невнятные мелодии, льющиеся из громкоговорителей. Все это было пошло, малопривлекательно, если не мерзко. Оттого, что она все замечала и тем не менее нисколько не сомневалась, что «что-то должно произойти», Полина испытывала приятное чувство превосходства над публикой, которая, хныкая, топталась на месте, цедя сквозь зубы, что можно было бы найти другое место, и толпилась вокруг продавца мороженого.