Так что же удивительного в появлении Клода? Он постригся, выглядел моложе. Надел спортивную рубашку без галстука. Тем лучше. Ей нравилась его круглая голова, карие глаза, она помнила, что раньше он много смеялся. Пока он открывал дверцу машины, она успела заметить, что в руках у него букет цветов, ровный букетик, украшенный бумажным кружевом, как делают цветочницы: «Господи! Только бы он не был опять пьян!» — была ее первая мысль.
Он сразу подошел к ней.
— Боже мой! Как ты похудела, Полина! — не совсем удачно начал он.
— Такой комплимент всегда приятен молодой девушке, — сказала она, стараясь выразиться поизящнее, затем, отбросив все условности, рассмеялась по-детски, почти неприлично, — но вы же меня видели вчера вечером, крестный! Правда, вы были несколько…
— Без царя в голове. Совсем свихнулся, — сказал он мрачно, и она поняла, что он еще не протрезвел.
— Крестный…
— Детка…
Они заговорили одновременно и, смутившись, умолкли.
— Я, видишь ли, приехал извиниться. Хотел тебе что-нибудь купить, но оказалось, что не помню даже, сколько тебе лет.
— И вы купили мне цветы? Как это мило! (Она, казалось, была польщена.) А знаете ли вы, крестный, что мне еще ни разу в жизни не дарили цветов?
Она уткнулась своим далеко не классическим носом в букет, испытывая восторг, который загорался и гас в ту же секунду.
— Как приятно пахнут эти гвоздички… Но с букетом в руке я буду выглядеть смешно. Да и в рюкзаке они… Знаете, что мы сделаем? Мы отдадим букет Геренам, которые сегодня вечером сидят в первом ряду, и они бросят его Дикки. А сейчас я устрою вас на хорошее место. Поговорим потом.
Она словно и не сомневалась, что он будет присутствовать на концерте.
— Но, малышка, — сказал он с виноватым видом.
— Не беспокойтесь, они слишком заняты и вряд ли узнают вас. Но если понадобится, я им кое-что объясню… Ну, пошли…
Совершенно растерявшись, он последовал за ней. Фараджи говорили, что Полина проводит лето в каком то клубе отдыха. Он полагал, что это либо Средиземноморский клуб, либо молодежная деревня. Но уж никак не гастролирующая труппа. Правда, слушал-то он вполуха. И вот, словно непонятному предписанию врача, подчинился обстоятельствам и оказался внутри набитого до отказа шапито. И хотя сидел в одном из последних рядов, грохот показался ему вначале оглушающим.
— Это только вступление, — подбадривая его, сказала Полина. — Мы сидим прямо напротив динамиков. Скоро это кончится.
Клоду показалось странным, что перед концертом зрителей подвергают такому испытанию, но, видя, как терпеливо выдерживают этот грохот окружающие, он тоже смирился. То была минута торжества для Патрика, который выкладывался от души, адресуя свое исполнительское мастерство самым юным и подлинным ценителям, по его мнению, элите публики. «Ты нравишься пенсионерам, а я подросткам», — якобы в шутку говорил он иногда Дикки. А тот смотрел на него своими большими подведенными глазами, ничего не отвечая, и Патрику приходилось извиняться: «Ах нет! Все красивые девчонки — твои, и я завидую!» Это тоже было правдой.
Итак, Патрик расходился все больше, чувствуя поддержку Жюльена, мечтавшего о затерянном в зале чудо-импресарио, который отметил бы про себя: «Этот молодой контрабасист просто великолепен». Жанно подыгрывал помягче. Он и Боб хотя и молодые, но прекрасные музыканты, уже давно пережили ту стадию, когда мечтают о престиже. Они интересовались достопримечательностями городов, куда приезжали, записывали адреса ресторанов с хорошей кухней и давали друг другу советы, какое вино надо держать в домашнем баре; в отличие от Жанно Боб предпочитал растительную пищу и «натуральные» вина. Это были лучшие в миро друзья, за исключением тех моментов, когда появлялась «красотка Ирэн», ослепительная блондинка с ронуаровским румянцем. Они по простоте душевной ставили себя выше других, потому что знали толк в искусстве жить. Жанно, который был постарше, иногда по-отечески журил Дикки: «Но пойми же! Ты ведь не живешь!», а Боб, давая дружескую справку, качал головой: «Вы не пойдете смотреть ратушу в Джоне? И морское кладбище в Сете?» — «А мы разве в Сете?» — оторопев, спрашивали Жюльен и Патрик. С Дейвом же они вообще не разговаривали. Патрик считал, что уже много сделал для него, позволив сыграть перед началом маленькое соло в стиле «джанго», которое ему более или менее удавалось.