Минна, Жанна и Кати вышли на сцену в шортах из серебристой парчи и в туниках. Лазурь и серебро — цвета Дикки. От такого названия шоу пришлось отказаться после появления неприятной статьи, озаглавленной: «О деньгах и лазури…» Музыка звучала уже не так громко. Минна, Жанна и Кати — все трое были высокого роста, с длиннющими ногами, но профессиональной танцовщицей была одна Жанна. Бюджет не позволял держать больше. И, как говорил Алекс, «чтобы задирать ноги, незачем нанимать Иветту Шавиро». Девушки вскидывали свои красивые ноги в серебристых сапожках и, не открывая рта, напевали. Толпа сдержанно зааплодировала. Надо было довести до апогея нетерпение перед появлением Дикки.
— Такое каждый день происходит? — вполголоса спросил Клод.
— Тише! — прошептала чуть раздосадованная Полина. Словно околдованная, она уже тихо покачивались взад-вперед вместе с окружавшей их группой. Клод видел, как восхищенные девушки, блаженно улыбающиеся юноши, немолодые и даже с виду чопорные пары тоже раскачиваются без всякого смущения. Постепенно остальные зрители присоединялись к ним. Молодые отцы с малышами на плечах подпевали, инвалиды в креслах на колесах отбивали такт рукой. Все, казалось, были довольны.
— Все хорошо, — объявил Алекс, забираясь в вагончик, где Мюриэль заканчивала гримировать Дикки. — Сегодня они молодчаги. Справа от тебя — фанаты, а малюток отца Поля я рассадил на свободные места. О! Мест осталось очень мало! Они еще не совсем освоились, но все наизусть выучили «Одною я живу мечтой» и финал. Все пойдет как по маслу.
— Это действительно было необходимо? — со вздохом спросил Дикки.
— Знаешь, среди них есть и девушки. Они производят очень хорошее впечатление. Молоды, нормально одеты. Тебе не о чем беспокоиться.
— И все-таки это похоже на надувательство… — сказал Дикки с тоской в голосе.
Мюриэль слегка припудрила ему волосы искрящейся на свету перламутровой пудрой.
— А что не надувательство в этом презренном мире? — возразил Алекс.
На этой философской ноте он удалился из вагончика и отправился выяснять отношения с организаторами.
— Еще пять минут, дорогой, — объявила Мюриэль и, высунув голову наружу, прислушалась к тому, что происходит в шапито.
Дикки встал.
— Хочу в туалет, — коротко бросил он.
— Туалет здесь не предусмотрен, — невозмутимо ответила Мюриэль.
— Как не предусмотрен… в таком вагоне?
Вернулся Алекс.
— Ну дальше покуда! Позор! Для такой «звезды», как ты! Они обещали мне вагон суперлюкс! Я им…
Дикки вышел, ступая осторожно, чтобы не испачкать усеянный блестками смокинг, в котором выступал во втором отделении. Его гнал страх, вызванный сообщением Алекса о том, что в зале находятся «Дети счастья». «А если они действительно сглазят меня?»
— Роже? Где Роже?
Врач прибежал. Он был за сценой, запутался в занавесе.
— Роже! Я панически боюсь. Уверен, что сорву голос. Это должно со мной случиться. Ты вправду веришь, что они приносят несчастье?
Роже секунду колебался — позволить Полю торжествовать? — затем, уступив порыву великодушия, сказал:
— Ну нет. Я был просто не в духе. Давай-ка освежи горло.
В сущности, он и сам уже не знал, что думать. «Дурной глаз» у Поля? Почему бы и нет? Выражаясь языком Дикки, само существование брата приносило ему одни страдания. И в каком-то смысле Роже даже хотел навредить ему. Но навредить Дикки он не мог, нет.
Взволнованный нахлынувшими на него чувствами, Роже схватил руку Дикки и пожал ее. Они стояли совсем рядом со сценой, в ожидании выхода… на мгновение сблизившись, как братья… «Может быть, он такой со всеми в этот момент? Или чувствует, что я хочу ему добра?»
Задыхающийся Алекс протиснулся между ними.
— Дикки! Дикки! Я нашел!
— Что?
— Туалет!
Клод никогда не подозревал, что, помимо цирковых, существуют и другие шапито. Представление, на которое он попал, оказалось сносным, но для такой «звезды», как Дикки, вполне заурядным. Хотя шапито на три тысячи мест было почти заполнено (всего лишь какая-то сотня мест занята фанатами и «Детьми счастья», но никто, кроме Алекса и Сержа, не знает, сколько билетов было продано за полцены), и эти три тысячи человек, которых разжигали, подзадоривали умело рассаженные энтузиасты, подтверждали своими криками, пением, слезами, что концерт их глубоко взволновал. Парни вопили, топая ногами, несколько девушек упали в обморок, другие, отчаянно выкрикивая что-то, пытались взобраться на сцену, но их оттолкнули… Клод был поражен.